К сибирскому курьерскому, как грачи на вспаханное поле, слетались «колясочники» на Каланчевскую площадь к трем вокзалам — Николаевскому, Ярославскому, Рязанскому.

Тащились через весь город от Виндавского, Брянского, Александровского, Савеловского, спеша с ночи занять места поудобнее.

И тут не мешкай!

— Не отбивай, ванька, харчей у воробьев! Жадный, черт, поперек дышла впер! — сдерживая пятившуюся лошадь, кричит один из тех, кто уже успел занять место в ряду.

— А ты, дядя, держи кобылу за хвост, вожжи брось! Легче править! — огрызается ванька, настырно продираясь сквозь ряд.

— Сворачивай, кому говорю! Держи вправо! Лошади морду обил! — не на шутку начиная свирепеть и ни на шаг не сдавая назад, не уступает «колясочник».

— Ах, господи милостивый! Всю ночь по глухим переулкам стою, солнце встанет на небу, и тута места нету! — причитает ванька, но скребется.

— На то ты и ванька, чтоб по ночам в переулках околодырей сторожить! — выносит приговор бородатый, похожий на лешего извозчик. — Подай назад!

— Зря ты его так, Вась! Его родитель человека ушиб, при Пятницкой за штраф сидит, — вступается за ваньку кто-то из рядов.

— Скажет, человека... — бурчит ванька, с опаской поглядывая на бородатого. — Какой он — человек, если сам под извозчика лезет?

— Остолбенение! Ведь ванька ванькой, а каша во рту не стынет! — восхищается кто-то, с любопытством наблюдая за тем, как сейчас приблудившегося с позором отгонят от ряда.

— Пустили бы меня, глядишь, и прихвачу кого... — сдаваясь, просит ванька. — На смотр завтра еду — на зад пломбу ставить! Больше и некуда! На шляпе — есть, на кафтане — есть, в передке — четыре! Чего гоняют, не нашего бога дети? Да за родителя неси... Штраф-то положили!.. С месяц работай — не ешь!

— А они в управе соскучились деньги за службу получать, так давай извозчиков на копейки метить! — в сердцах замечает кто-то.

И это решает судьбу ванька.

— Кузьма, сдай правей, пущай влезет! — разрешает бородатый.

Наконец, уставились: кто стал супонь подтягивать, кто подпругу ослабил; ванька, достав из-под сиденья торбу с овсом, навесил на морду своему лохматому коньку.

— Эй, малой! За родителем штраф-то велик?

— Носи и носи, а у нас на три — шесть гривен в день с коньком не управишься. Овес, сено, в пырке калачик съешь, чай на одново, половому — пятак, на дворе за коня — пятак, фатера опять, три с полтиной хозяину к утру вези, да кажинный день на околоточного расход. А тут за родителя штраф!

Сейчас уже многие и не знают, что в «пырках», как иначе называли трактиры и харчевни, чашка щей стоила пятак, за четыре копейки давали каши с постным маслом или тушеной картошки с поджаренной корочкой снизу, хлеб стоил три копейки, а сотка водки — восемь копеек. Если к этому прибавить все, уже перечисленное ванькой: половому — пятак, за лошадку — пятак, за сено и овес, за калачик и фатеру, да за родителя штраф, то...

— Да-а! Статуй небесный!

— Я ему вчера: уважь, почтенный служивый, возьми только тридцать! Право, не сработал! Завсегда к городовым уважителен, да вы знаете, я и стою в переулке. В другой раз больше попользуешься! Сегодня-то прости! Завтра уплата за родителя. Какой там... Слушать не моги. Обобрал, как покойника.

— А у меня случай! Говорю ему: ваше благородие, господин околодочный, за что же меня штрафовать? Ведь на меня воз, а не я на воз! Помилуйте, ваше благородие, ублаготворите. В таком деле и вы вожжей бы не справили. Сами видите, что тут не поворот, а чертов приворот!

— Ну?

— Какой там... Пыльным мешком бит.

— Вот и я говорю, околодырей больше развелось, чем нас!

Не было бы конца этим историям, если бы не прерывали рассказчиков гудки приходящих поездов. На полуслове обрывался очередной рассказ, и каждый спешил подготовиться к встрече.

— Слышь?! — спрашивал один. — Курьерский?

— Кажись, гудит? — напряженно вслушиваясь, отвечал другой.

— У кого серебряные со звоном? — спрашивал третий.

— Должен подходить без опозданий... — разглядывая карманные, величиной с ладонь, басит четвертый.

— У них с этим строго! Поп с дьяком — замок в два ключа! — итожит бородатый.

— Гудит! Уходи с дороги, женихи с бабьей радостью едут! — вопит дальний в ряду, ясно слыша паровозный гудок подходящего курьерского.

— С козлов не слазь! — гремит борода. — Голосом брать. Не то морду своротим! — напоминает он правило извозчичьей биржи.

— Пугай свою кобылу! — гремит кто-то, прочищая голос.

— Во-та, во-та! — причитают в ряду. — Купи веник и маши кобыле под хвостом для воздуху!

— Ща слезу — добродушно стращает борода.

Покричали и смолкли все разом, ожидая первого пассажира с прибывшего поезда.

И вот в дверях вокзала появлялся первый пассажир, за ним другой, третий, и площадь оживала шумным разноголосьем:

— Эй, барин, меня найми! Пошли всех остальных, господин хороший, куда сам не ходишь! Мой мерин овсом кормлен, водой поен, не идет — бежит, а бежит — земля дрожит!

— Меня бери, меня! Привезу аккуратненько туда, куда укажешь! О деньгах и говорить не будем: дашь на троих с закуской — домчим так, что и не заметишь!

— Ай-ак! Иван Иваныч, чего мимо-то идешь? Видать, харчи дешевы стали — рыло сростил! — подал голос Кузьма.

— Покричи, Кузьма, покричи! Сядешь в кутузку — научишься язык за зубами держать.

— Прощения просим, Иван Иваныч! По глупости нашумел, ты, господин хороший, как и мы, на службе служишь. Мы — коня бьем, ты — ноги. Бери меня, если за кем бежать вышел, ей-богу, не упустим!

— Тогда постой, Кузьма, а я похожу, посмотрю. Если надобность будет, махну, — не останавливаясь, проговорил человек, которого Кузьма, признав, окрестил Иван Иванычем.

На самом же деле сыщика третьего разряда сыскного отделения звали Никанором Васильевичем Недохляевым, и носил он голосистую кличку «Петух», получив за присловицу — «До третьих петухов дело сделаем». На Каланчевке его знали многие, и среди извозчиков слыл он за человека удачливого и не самого жадного.

Заполучив Иван Иваныча, Кузьма и кричать перестал.

— Чего, ванька, молчишь? Ты давай, кричи-привлекай! Гляди, как Борода старается! Любо-дорого послушать! Все врет, а складно!

— Благородие, куда вам? — надрывается Борода. — На Серебряный? Так у меня там дочка в прислугах у андвоката ходит! К воротам или во двор? Знаю тот дом — в нем пять етажей, огромадный! Хорошо заплатишь, в квартиру вкатим!

— Ишь ты! Не поет, а вяжет! — понимая толк, хвалит Кузьма. — Ты только послушай! Что тебе есаул на плацу!

— Садись, господин хороший, мигом одним домчу! Пошла, милая! Держись за что легче! — выворачивая из ряда, голосисто выводит один, а рядом с ним другой, в чем-то не поладив с толстой барыней, выкрикивает на всю площадь, но не хамит, запрещено биржей:

— Не грози, барыня, околодырем! Полвека по этой дорожке хожу! Теперь городовых фараонами кличут, а я еще бударей на краях помню. Всего и разговору на один целковый! За двугривенный до Мещанской не повезу. Тут и пешком идти за полтину.

— Куда лезешь? — встрепенулся Кузьма, выпихивая кнутом мужика с двумя мешками. — Это тебе не телега! У маво конька грыжа! Одних дамочек катаем!

А площадь, надрываясь, зазывала:

— Барин, присядь на часок — коню корм, мне на закуску! Долетим, как на ераплане! Снизу печет — сверху обдувает!

— Посторонись! Чего лошади под брюхо полез? Прощай, катись, откудова выкатился!

— Ну, ванька, прощевай, меня Иван Иваныч зовут. Видать, нашел, чего искал. Милая, пошли-поехали! Посторонись! — пропел Кузьма, выправляя из ряда. — А ты не молчи! Это тебе не ночь! Больше кричишь, больше сядут! Ту-ту-ту... Задержи! Левее возьми! Прими, прими!

— Дядя Кузьма! Скажи, Христа ради, кто такой Иван Иваныч? — крикнул ванька уже развернувшемуся «колясочнику».

— «Государево слово» по углам кричит! Ну, милая, пошла‑а‑а!

Проводив глазами Кузьму, ванька плюнул с досады и, усмотрев в толпе человека в меховой шубе с кожаным саквояжем и ружьем в чехле, ради озорства, ни на что не надеясь, звонко и весело заорал, перекрывая всех, стоящих в ряду:

— Эй, доха на меху! Садись для смеху!

— Почему для смеху? К Николе на Пыжах домчишь?

— Да господи! Да ради бога! Только садись, барин! — оробев, простонал ванька.

— Вот и хорошо, — проговорил человек в меховой шубе, забрасывая саквояж, ружье и устраиваясь сам. — Поехали, парень!

Заполучив видного господина, ванька совсем потерял голову, ловя на себе завистливые взгляды «колясочников», и то ли от гордости, что выбрали его, а не их, у кого и выезд был краше, то ли от глупой молодости, разворачивая своего мохнатого савраса, прокричал опешившей Бороде:

— Постой да посмотри, как мы с барином покатим, а возвернусь, проси поучить, как на месте не стоять. Чего пасть открыл? Закрой, борода, насквозит! Дай дорогу!

— Статуй небесный! Заговорил! — ахнули в ряду.

Терентий возвращался из Читы, оставив Первую Российскую передвижную выставку воздухоплавания, готовую выехать в Харбин, предпоследний город из намеченного маршрута. Уже через месяц переездов из города в город модели представляли собой жалкое зрелище. Построенные накануне отъезда из Петербурга модели аппаратов братьев Райт и Анри Фармана были поломаны в дороге. Побитыми оказались стенды и аэроплан техника паровозного депо Сверчкова. Его изобретение так и не поднялось в воздух, так как вместо обыкновенного гребного винта у его аэроплана были широкие лопасти на поперечной оси.

Выставка была разбита на два этапа: первый, в котором Терентий не принимал участия, проходил по городам: Тула, Смоленск, Курск, Харьков, Баку, Одесса, Кишинев, Витебск, Вильна, Рига и Ревель; второй этап, в котором Терентий участвовал как организатор и лектор, шел через Мариинскую систему от Рыбинска до Астрахани по Волге, затем Красноводск, Бухара, Оренбург, Уфа, Омск, Красноярск, Чита, Харбин и заканчивался во Владивостоке.

В Чите, по поручению Российского товарищества воздухоплавания, он должен был встретиться с золотопромышленником Ломовым и уговорить его принять долевое участие в постройке аэропланов, планеров, изготовлении гребных винтов и различных механизмов для постройки летательных аппаратов в России.

Две первые встречи закончились категорическим отказом золотопромышленника, но вот третья неожиданно принесла успех. Ломов вдруг с интересом выслушал рассказ Терентия о самом крупном частном предприятии миллионера Рябушинского, построившего под Москвой, на станции Кучино, прекрасно обставленную аэродинамическую лабораторию, и неожиданно согласился не только купить акции Товарищества, но и сделал крупный единовременный взнос на издание «Вестника воздухоплавания». Условия, которые он при этом поставил, по сути, не касались Товарищества, а заключались лишь в том, что инженер-механик Терентий Александрович Рынин должен закупить для золотых приисков «Ломов и сын» партию 8‑цилиндровых бензиновых двигателей «Антуанетт» с воздушным охлаждением и магнето высокого напряжения.

— Так, говоришь, — обращаясь ко всем на «ты», въедливо выпытывал Ломов, — у этого хитрого еврея гребные винты воздух в трубу гонят? И сколько оборотов дают?

— До 1300 в минуту, — в пятый уже раз повторил Терентий.

— И размером маленький?

— Маленький, маленький, — повторил Терентий.

— И 1300 в минуту?

— Да, 1300 оборотов в минуту.

— Стоит дорого?

— Товариществу двигатель обошелся в десять тысяч франков.

— Один покупали? — поинтересовался Ломов.

— Один.

— Зря, партия вышла бы дешевле.

— Решили с ЗОМИКО конкурировать?

— Кто такой? Кавказец?

— Первое торговое товарищество автомобильных частей и материалов Зорге, Михайловский и К°. ЗО-МИ-КО. Санкт-Петербург. Салон «Авиатика».

— Бакалейная лавка, — пренебрежительно хмыкнул Ломов. — Равноапостольской державе ваша девка — авиатика нужна, как мертвому медведю зубы.

— За авиатикой будущее, господин Ломов.

— Говорил уже... Там видно будет, — снова хмыкнул Ломов. — Ты вот что скажи, а если эти моторы в вентиляционные трубы ставить — воздух погонят? А ну, нарисуй, как эта хреновина на раме крепится?

— Двигатель малогабаритный, легкий, крепить его можно на прямоугольной раме, — начал объяснять Терентий.

— Сколько потянет? — перебил его Ломов.

— Я же сказал, что 10000 франков.

— Тебя не о деньгах спрашивают, а сколько весит эта хреновина?

— Сам двигатель?

— Аппарат-то мне твой зачем? — рыкнул Ломов.

— Действительно, зачем он вам, — усмехнулся Терентий.

— Не скалься, встану — уйду, — предупредил Ломов.

— Простите, господин Ломов, невольно получилось.

— Не гнись, не гнись, и этого не люблю.

— Сравнительные характеристики таковы: при общем весе конструкции в 320 кг, двигатель...

— 320 чего? — перебил Ломов.

— Это общий вес аппарата.

— Так это ерунда — два мужика на руках снесут!

— Так вам же аппарат не нужен? — не удержавшись, усмехнулся Терентий.

— Сказал тебе, не скалься. Считать я умею. Ты сколько еще в Чите погостишь?

— Выставка собрана, дня через два ее повезут в Харбин, а я могу задержаться.

— Значит, в Харбин эту рухлядь не повезешь? — с иронией спросил Ломов.

— Нет, не повезу, я из Читы в Москву, так было условлено заранее.

— Ладно, мне двух дней достаточно. Пришлю к тебе Нучфунтова. Если ему это дело покажется, соглашение заключим.

— А кто такой этот Нучфунтов?

— Мой горный инженер. Башковитый, зараза, но пьет.

— Хорошо, я согласен, — вздохнул Терентий.

— Потом будешь согласен, пока приготовь все, что надо.

Два дня ушли на составление технической документации, долгих и томительных уточнений с башковитым Нучфунтовым, и к исходу второго дня Терентий телеграфировал в Петербург:

«С.-Петербургъ — Авиаторъ

Сделка состоялась тчк Условия оговорены тчк Выставка переезжает Харбин тчк Москву выезжаю десятого тчк Рынин тчк»

— Ты меня, часом, не в Яузскую полицейскую часть везешь? — окликнул Рынин извозчика.

— Что ты, барин! По Садово-Черногрязской на Садовую-Землянскую, а там на Высоко-Яузский мост и, считай, приехали, — ответил извозчик.

— Зовут тебя как?

— Зачем тебе, барин? Ты и не вспомнишь...

— Не хочешь, не говори.

— Матвеем меня звать, барин.

— Вот назвал себя — я знаю, кто ты! Как в Евангелие от Матфея сказано: Елизарь родил Матфеана, а Матфеан родил Иакова. Погоняй, святой Матвей!

— А ты, барин, видать, из Москвы, коль про Яузскую полицейскую часть интересуешься? — вдруг спросил Матвей.

— Ну, положим, я полицейской частью не интересовался, а, впрочем, за кого ты меня принимаешь?

Но извозчик не ответил на его вопрос.

Они проехали Дворянский институт, церкви Трех святителей. Улица, как он успел заметить, мало изменилась за эти годы. Только вот рядом с 3-м городским училищем что-то не помнит, чтобы стоял во дворе этот претенциозный каменный особняк.

— Чей это особняк во дворе? — спросил он.

— Купца первой гильдии Зубалова, — ответил извозчик.

— А конку когда заменили?

— Давно тебя, барин, не было... Почитай, лет шесть уже, как трамвай пустили. Ишь искрами сыплет! В твое время, барин, тут конка ходила? — спросил извозчик.

— Любопытствуешь?

— Прости, барин, только к слову.

— К слову... Я вот тоже полюбопытствовал, так ты ни словечка.

— Так ведь я так — для поддержания разговору. У нас строго: барин пожалится, с нас шкуру с кафтаном снимут. А у меня родитель за штраф на Пятницкой сидит.

— Что ты, что ты, я жаловаться не стану. И везешь, и разговорами занимаешь. А в Москве, ты верно заметил, я давно не был.

— Сейчас-то из далеких краев?

— С того конца света.

— По своей воле, али по принуждению?

— Вот ты куда глядишь?! Не волнуйся, по своей.

— Я к тому, барин, что Кузьма за нами катит: не догоняет, не обгоняет! — как-то подчеркнуто проговорил извозчик, не оборачиваясь к седоку.

— Да ты, святой Матвей, глазастый!

— Не тебя ли, барин, Иван Иваныч выглядывают?

— Тот господин, что в котелке?

— В котелке, барин. «Государев человек». Кузьма на бирже сказывал.

— То-то твой Кузьма погнал за тобой от Николаевского вокзала, когда ты с площади выворачивал! — засмеялся Терентий.

— Э-э-э, барин! Глазастый-то не я, выходит, а ты! Теперь-то куда?

— А как ехал, так и поезжай. Чего стряслось-то? У Николы сверни на Малую Толмачевскую к галерее господ Третьяковых и там останови. Деньги сейчас получи, чтобы не ждать.

— А чего Кузьме сказать, когда спросит?

— Скажи, пожаловал барин целковый. И все.

— Благодарствую, барин. Если извозчик понадобится, я тут рядом в переулке по ночам стою, на Пятницкой. Вели меня крикнуть. Не сумлевайся, у нас это дело с папашей на глянец поставлено.

— Да уж вижу, что блестяще, — перевел он сказанное.

— Нет, барин, человек ты московский, коль знаешь наши присказки!

— Поп с дьяком — замок в два ключа. Московский, тамбовский... Остановишь, баул подай.

В двускатном вестибюле его ждали.

— Я не один, — предупредил он, поздоровавшись с встречавшим его.

— Приметили-и...

— Что ему от меня надо!

— Саквояж вот тут, на видное местечко поставьте, да и ружьишко тоже. Силантий, голубчик, шубу прими! По октябрю в шубе? Заметно‑о. Вы сейчас ступайте наверх, а я у «Петуха» поинтересуюсь, что его к нам привело?

— Такая голосистая кличка? — поинтересовался он, снимая шубу.

— Голосистый... Никанора Васильевича Недохляева помню по «Солодниковскому пассажу». Павел Михайлович купцу Солодовникову текстиль поставляли, так вот, эти операции поручались мне. Там-то я и познакомился с приказчиком Никанором Васильевичем. Человек он удачливый, но глупый, а потому на своей новой службе выше третьего разряда не поднялся. Впрочем, откуда им, как не из Сибири, гостей ждать... Поживете тут. В задней части дома. Погостите у Надежды Сергеевны. Она вас к чаю ждет. Действительно, ждет, не удивляйтесь. Силантий проводит. Силантий! — позвал он швейцара. — Голубчик, проводи Терентия Александровича.

— Пожалте, барин Терентий Александрович, за мной пройти.

Еще в самом начале улицы, заметив, что ванька остановился у парадного входа в галерею господ Третьяковых, Кузьма, натянув вожжи, тоже решил остановиться, но «Петух», ткнув его тростью в спину, зло зашипел:

— Сдурел, лешай! Поезжай, не останавливайся! Как они в подъезд войдут, сойду. Подними зад — полтину положу.

— Набавить бы, Иван Иваныч, дело сделали.

— Не каркай, чучело! Добавлю, если узнаешь у ваньки, о чем говорили. А теперь ступай шагом.

В начале ограды Недохляев соскочил с извозчика и, то ли подталкивая, то ли напоминая Кузьме, постучал тростью по откинутому верху пролетки. Кузьма, отпустив вожжи, погнал за ванькой.

— Ванька, стой, голая сволочь! Сколько клиент пожаловал? Да заснул ты, что ли, дурью разбитый!

— Я, дядя Кузьма, считаю. Еще полтину — и папашу отпустят.

— Хавроньин дядя — тебе дядя! Кого вез, знаешь?

— Ба-а-рин-на-а! Обходительный! Целковый пожаловали!

— Сам тебе что говорил, дураку?

— У святого Егория с коня копыта срезал! Целковый, говорю, пожаловал!

— Целковый... Дура! Каторжный он! Иван Иваныч его признали! Тебя, дура, за этот целковый до зубов побреют.

— Какой каторжный! Барина не отличу? Наше дело глупое: посадил — вези, куда укажут. А целковый я в участок снесу — за папашу взнос. Вот и брить не за что!

— Дурак и есть дурак!

— Не дурней тебя, сивый мерин! — проговорил ванька, провожая глазами «колясочника».

Пройдя вдоль ограды, Никанор Васильевич Недохляев остановился возле тумбы и стал читать объявления:

В заезде на полторы версты участвуют лошади Буль-де-Нежъ, Фра-Диавале, Гармени, Грандъ, Принцесса.

Приз в 600 рублей.

На прошлой неделе первою легко пришла Тамара господина Н. В. Телегина за 1 минуту 43 сек. второй Абиссинка господина Э. Ф. Ратомского.

Развитие и укрепление бюста по средству восточных пилюль. Единственное средство для женщин увеличить размер груди и приобрести полный, крепкий и хорошо развитый бюст — принимать

Средство совершенно безопасное и может быть Употребляемое тайно, без ведома других лиц. Флакон с наставлениями из Парижа 3 р. 50 к. Купить можно в аптечном магазине господина Брунса, Москва, Маросейка.

Обойдя вокруг тумбы, Никанор Васильевич прочел:

Продолжается подписка на 1912 год на двухнедельный иллюстрированный научно-популярный и спортивный журнал

Подписная цена: с пересылкой на 1 год — 7 рублей, на 1/2 года — 4 рубля.

Театръ «Аквариумъ». Малороссийская группа господина Левицкого дебютировала «Цыганкой Азой». Драматического дарования и сценического умения нет даже у главных персонажей труппы. Главная ее сила — госпожа Лучинская — артистка, лишенная всякого. чувства меры и какого бы то ни было сценического. изящества. От малороссийской труппы можно было бы ожидать хорошего хора, но и этого нет. Об оркестре и говорить не приходится! Несколько музыкантов, которые дают о себе знать нестройным шумом вместо музыки, оркестром не назовешь.

Галерея господ Третьяковых приглашает на выставку. картин русских художников. Украшением галереи полотно художника господина В. Серова «Девушка, освещенная солнцем».

Это извещение имеет для каждого, дамъ и мужчинъ, которые до сих пор употребляли многочисленные волосорастительные средства, большой интерес! Покупайте средство Джона Кравена Берлея — Я БЫЛ ЛЫСЫМЪ.

Все заказы исполняются в возможно непродолжительные сроки с ручательством за соблюдение тайны. Адрес: Москва, Неглинный проезд, дом 36.

Будучи лысым, как бильярдный шар, господин Недохляев в сердцах сплюнул. Потоптавшись еще с минуту у тумбы, он, как ему казалось, с независимым видом, этаким мышастым жеребчиком, направился к главному подъезду галереи, но открыв парадную дверь и миновав тамбур, Никанор Васильевич как-то съежился, стушевался в двускатном вестибюле. Робко, с опаской поглядывая по сторонам, он направился к столу, за которым сидел человек, выстукивающий на счетах.

— Вам теперь, Август Петрович, — обрадовался он, признав в человеке знакомого, — при вашем-то положении только деньги‑с и считать! Чисто короли какие...

— Никанор Васильевич! Какими судьбами? Я слышал, что вы по коммерческой части не служите, — приветствовал его Август Петрович.

— Я теперь по газетной части, Август Петрович, в «Русском слове» служу‑с. С дыры на дыру перекладываю.

— Как же так, Никанор Васильевич? В революцию пошли? Это ведь в «Русском слове» в октябре 1905 пропечатали: «Отныне довольно говорить рабьим языком!» Про то... знаете ли... каторжные работы...

— Вы уж... Как уж... Скажете‑с такое... — сконфузился Никанор Васильевич.

— Понимаю, понимаю, Никанор Васильевич! Не время‑с... — почти шепотом проговорил Август Петрович, намекая на то, что с наступлением реакции «Русское слово» снова было вынуждено заговорить «рабьим языком».

— Вот вам-то, Август Петрович, позавидовать можно‑с... При деньгах пребываете! Тыщи держите‑с!

— Да что вы, Никанор Васильевич, рассудительный человек никогда таким вздором и заниматься-то не будет, потому как во всякое время положение своих дел знает.

— Ваша правда, любезнейший Август Петрович! Тонко изволите‑с отметить!

— А как же! Сами знаете, рассудительный человек досуг свой посвящает умственной беседе... с отсутствующими. К нам-то с чем, Никанор Васильевич, пожаловали? Неужто писать изволите об выставке картин русских художников? Святое дело!

— Да нет‑с... Мимо шел, дай, думаю, загляну‑с... — снова засмущался Никанор Васильевич, цепко оглядывая гардероб. Еще при входе он успел заметить и саквояж, и ружье в чехле, а теперь и меховую шубу на вешалке.

— Так, может, ко мне пройдем, чайком побалуемся, — предложил Август Петрович, перехватив цепкий взгляд Никанора Васильевича.

— Как-нибудь в другой раз, любезнейший Август Петрович. К вам, гляжу, гость издалека пожаловали‑с?

— Ждали, ждали! От самого Ломова!

— Какой представитель знаменитый! С делом каким, али так, проездом? — полюбопытствовал Никанор Васильевич.

— Станут они человека без дела посылать!

— Вот и я говорю, с делом пожаловали?

— В Париж посылают! Правая рука! Моторы для приисков закупать. Дело оснащают.

— Они — хозяин богатый!

— Богатый, изволили заметить? Никанор Васильевич, Никанор Васильевич... Вам ли не знать? Золото пудами считают! На одни моторы сто тысяч отвалил!

— А где остановиться пожелали‑с?

— Да где? Или в Дрездене этаж откупят, или в доме господина Ломова. Вот у Надежды Сергеевны погостят, а там решат. В понедельник ждали. Экипаж посылали, а они сегодня пожаловали. Гляжу, ваньку взяли. Что такое? А Терентий Александрович и говорит Надежде Сергеевне...

— Встречала-с сама?! — перебил Никанор Васильевич.

— С утра ждала в передней! В понедельник не пожаловали, жди в четверг. Вот и говорит Надежда Сергеевна: «В понедельник, мол, ждали. Экипаж посылали к вокзалу». А он ей: «Никак нельзя‑с в глаза лезть. Деньги везу».

Никанор Васильевич с уважением покосился на саквояж.

— Обедают‑с?

— От Тестова балычок янтарный с Кучугура, селяночка с осетринкой, со стерлядочкой... живенькая, мочаловская, котлетки а ля Жардиньер, телятинка от Александра Григорьевича Щербатова, а между мясным лососинка Грилье...

Никанор Васильевич сглотнул слюну.

— ...спаржа, как масло, расстегайчики с налимьими печенками, холодная смирновка во льду, шустовская рябиновка, портвейн Леве № 50 от Елисеева, жбанчик серой зернистой и ачуевская паюсная с лимончиком... Обедают‑с, — заключил Август Петрович.

— Так я пойду‑с, — как-то вяло проговорил Никанор Васильевич.

— А может, чайку распорядиться? — спросил Август Петрович.

— В другой раз загляну, — пообещал Никанор Васильевич.

— Ну-ну, не смею удерживать.

В переулке его ждал Кузьма.

— Иван Иваныч, — заблажил Кузьма, — обещали набавить!

— Я тебе набавлю, чучело! Вези в трактир!

События 1905 года, в которых Август Петрович принимал участие, научили его конспирации. Ничем особым он себя не проявил в эти дни, если не считать просьбу Московского комитета спрятать у себя двух симпатичных молодых людей, один из которых, как потом оказалось, был Бауманом, да два продолговатых ящика, не простоявших в его квартире и двух часов. Испугался он только на следующий день, развернув «Московские ведомости», где циркулярным предписанием московского градоначальника сообщалось, что в ночь на 26 июля были проведены в городе обыски, и в доме Мендера, по Тихвинскому переулку, полицией были отобраны машины тайной революционной типографии с изготовленными прокламациями, а в помещении студенческого общества в Московском сельскохозяйственном институте обнаружена тайная типография и бомбы. Найдено было оружие и в доме мещанина Назарова по Шерупенкову переулку 3‑го участка Сущевской части.

В те дни Август Петрович внимательно следил за последними новостями, публикуемыми во всех газетах, и его радовало, что, несмотря ни на какие «хорошо организованные меры», революционное движение охватывало всю страну.

Радомъ, 27 сентября. Тяжело ранен на улице помощник делопроизводителя губернского правления господин Пырский, несший обязанности помощника начальника тюрьмы.

Баку, 28 сентября. Вчера днем в центре города тяжело ранен пристав Прокопович.

Екатеринославъ, 28 сентября. Из арестного помещения бежали, взломав оконную раму, 21 заключенный. Часовой скрылся.

Тифлис, 29 сентября. Была брошена бомба из окна грузинской дворянской школы в проходившего полицмейстера полковника Мартынова. Осталось одно звание.

Харьковъ, 29 сентября. На станционном пути найден почтово-телеграфный чиновник Артемов. Был пьян и ничего вспомнить не смог. Пропал портфель с секретными депешами.

Москва, 30 сентября. Новый брандмайор Н. Ф. Гартые назначен Московским бранд-майором. С повышением, брандмайор!

Визит Недохляева насторожил Августа Петровича, и было решено, что в Петербург Терентий уедет не через два дня, как было решено первоначально, а немедленно, вечерним курьерским. Оставив его на попечение Силантия, Август Петрович во второй половине дня отправился к друзьям просить их взять билет на Николаевском вокзале.

— Да что вы всполошились, Август Петрович? — удивился Терентий.

— Знаете, береженого — бог бережет. Зачем вам нужен арест, выяснение личности? Дней пять пройдет, прежде чем они убедятся, что вы ездили с выставкой. Начнут запрашивать Читу, напугают Ломова, а там, глядишь, еще и хвост прицепят.

— Какой еще хвост?

— Обыкновенный. Пошлют шпика следить за вами. Того же Недохляева. Вы в поезд — он за вами, вы по городу гулять — сзади вас человек идет... Не думаю, чтобы это доставляло радость.

— В Париже?

— Зачем в Париже? Станут по цепочке передавать друг другу. Очень приятно чувствовать за собой слежку... Нет уж, знаете, лучше не надо.

— А если иначе посмотреть... уезжает поспешно, чуть ли не убегает, нет ли тут чего? Да не ко мне одному тогда и прицепятся.

— Вы меня слушайте, я воробей стреляный. Хорошую школу прошел!

— Ох, Август Петрович, Август Петрович, чувствую, сделаете вы из меня революционера! Ну да бог с вами, пусть будет, как вы хотите.

Оставшись один, Терентий решил осмотреть галерею, в которой до этого никогда не бывал. Выйдя из комнаты Августа Петровича, он прошел коридором, плотно заставленным стеллажами с книгами, и, толкнув дверь, вошел в залы галереи. Почти не останавливаясь, он миновал две следующие комнаты, освещаемые только одной лампочкой, и вышел к лестнице, ведущей вниз, на первый этаж. Постоял, прислушиваясь. Ничто не насторожило его слух. Следующая зала открывала анфиладу комнат, и он медленно пошел из зала в зал, ненадолго задерживаясь у каждой картины. Незнакомые ему портреты людей провожали его, пока он шел, и ему казалось, что не он разглядывает их, а они его. Войдя в последнюю из комнат, остановился и огляделся. Свет от фонаря за окном, падая на противоположную от него стену, освещал небольшую картину. Что-то заставило Терентия подойти поближе, и он, встав чуть сбоку, чтобы не застилать собою и без того слабый свет, стал внимательно рассматривать ее.

На картине была изображена сидящая девушка. Яркая зелень в глубине полуденного сада как бы изнутри озаряла картину. Белая блузка, отражая свет из окна, делала видимым ее лицо и глаза, которые даже в темной комнате излучали теплое голубоватое сияние. Спокойно лежащие руки на коленях и вся ее поза дарили удивительное чувство покоя и умиротворения. Ему захотелось прочесть бронзовую дощечку, вделанную в багет, но сумрак в комнате помешал сделать это. Он несколько раз провел пальцами правой руки по дощечке, надеясь на ощупь разобрать вырезанные буквы, но разобрал, как ему показалось, только несколько букв, никак не складываемые в слово. Тогда он отошел от картины и долго всматривался в лицо девушки, запоминая овал ее лица, полные губы, пышную копну волос, волной прикрывавших лоб, глаза, внимательно следившие за ним. Что-то магическое было в этих глазах: то ли свет из окна, причудливо преломляясь в оконных переплетах, как через призму, освещал картину каким-то восьмым цветом спектра, стоящим за гранью общеизвестных семи, то ли само его настроение, сотканное напряжением двух последних недель, рождали это колдовское очарование. Картина была пропитана полуденным зноем, напоена солнцем. И чем больше он стоял у картины, тем больше ему казалось, что он встречал эту девушку, видел ее глаза, что-то знакомое, близкое ему проступало в ее чертах. Он поднес ладонь к ее лицу и, почувствовав, что картина дышит теплом, поймал себя на странном ощущении, что еще минута — и он войдет в этот сказочный мир, как когда-то в детстве, на ярмарке в потешном балагане ему показалось, что если не спешить, то можно исчезнуть, сделаться невидимым, стоит лишь спрятаться за неэвклидовыми углами зеркал...

Из этого странного ощущения его вывели шаги у лестницы и негромкий оклик:

— Терентий Александрович, где вы? Терентий Александрович!

И он поспешил на голос Августа Петровича.

— Терентий Александрович, надо поспешить, — встретил его Август Петрович. — Билет вам взяли. Теперь надо переодеться: я привез вам пальто и шляпу. Шубу оставите у меня. Ружье вам тоже больше не понадобится.

— Хорошо, — согласился он.

— Сейчас поедете к нашим друзьям, а оттуда вас проводят на вокзал.

— Но если ваш знакомый меня заприметил, то и в пальто узнает.

— А вы будете не один и даже не вдвоем. Провожать вас будет шумная компания, где женщин больше, чем мужчин.

— Складно придумано!

— А как же! Я ведь очень умный! — засмеялся Август Петрович. — Человек, направленный в Париж на сто тысяч закупать моторы для приисков господина Ломова, тихо из Москвы не уезжает...

— Каких сто тысяч? — удивился Терентий.

— Наш с вами знакомый знает, что человек Ломова в Петербург едет, а оттуда в Париж, и к Надежде Сергеевне заезжал погостить

— Но почему на сто тысяч?!

— Меньше никак нельзя было.

— Этакий Монте-Кристо из Сибири?

— Вот-вот! Сумма в сто тысяч на таких, как господин Недохляев, действует обескураживающе, они перестают думать, их собачье чутье дает перебои. Этим и надо пользоваться. Так поспешим, Терентий Александрович?

В пятницу, 27 октября 1911 года, Терентия Александровича друзья встречали в Петербурге. А спустя тридцать лет, во Франции, судьба его сведет с женщиной, и он, увидев ее глаза, узнает в ней девушку, освещенную солнцем на том, памятном ему портрете и, прощаясь, теперь уже навсегда, скажет ей: «Благодарю за глаза».

Кто-то из великих, кажется, А. Эйнштейн, заметил, что фантазия важнее знания. Многое из того, что мы теперь достоверно знаем, когда-то было облечено в догадку, и, если бы никогда не допускались предположения, не добрались бы и до истины.