В августе ночи короткие. Сумерки медленно и нехотя спускаются на землю.

Они ждали темноты.

Час тому назад слепой теплый ветер, предвестник грозы и дождя, рвал листву, пригибая к воде кустарник на берегу реки, нес мелкий, колючий песок, густо замешенный с землей, остро пахнущий гарью. Потом неожиданно стих.

Кустов и Потапенко, навалившись грудью на бруствер аккуратно отрытой траншейки, вполголоса переговаривались:

— Левее десять, видишь? — спрашивал Кустов.

— Вижу, — отвечал Потапенко.

— Пойдем оттуда. Там воронка неглубокая, переждать удобно. Если что, бей под срез. Переходить будем здесь. Дно песчаное. Течение несильное, изгиб реки тормозит. Только на середине плыть надо, а так брод. Правее пять, видишь?

— Вижу. Река пупок намыла.

— На этом пупке Белоуса оставлю, отход прикрывать.

— Не надо, я туда человека пошлю. Уж очень просится с вами.

— Кто такой? — спросил Кустов.

— А тот, что утром встречал.

— Парень-то хороший?

— Каша во рту не стынет.

— Покажи, — попросил Кустов.

— Фролов, — негромко позвал Потапенко.

— Здесь я, — ответил голос, и парень, что утром встретил разведчиков на берегу, неловко спрыгнул в траншейку, осыпав Белоуса песком с бруствера.

— Еще один! — тихо засмеялся Агафон. — «Зде‑ся я, зде‑ся!»

— Пойдешь с разведчиками, — не обращая внимания на Агафона, начал Потапенко. — Перейдешь речку и вон на том пупке останешься. Дождешься их назад и станешь, если придется, отход прикрывать.

— Слушаюсь, товарищ капитан, — ответил парень.

— Ну и хорошо, раз слушаешься. Посиди.

Парень осторожно переступил через вытянутые ноги Агафона, привалился спиной к стенке траншеи и сполз на дно, упершись ногами в противоположную.

— Траншею не раздвинь, — предупредил Белоус.

— Здрасте, — сказал парень, устраиваясь поудобнее.

— Коль не шутишь, — ответил Агафон.

— Я с вами пойду! — радостно сообщил он.

— Только этого нам и не хватало, — ответил Белоус.

— Давно воюешь? — спросил Агафон.

— Скоро полгода будет, — ответил парень.

— Чего так? — полюбопытствовал Белоус. — Дела какие задержали?

— Учился я, — ответил парень.

— Воевать? — спросил Агафон.

— Да нет, — улыбнулся парень. — Истории.

— Теперь победим, — хмыкнул Белоус.

— Расскажи чего-нибудь историческое, а то ждать да догонять — хуже нет, — попросил Агафон.

— Рассказать? — переспросил парень. — Смешное хотите?

— Валяй смешное, — разрешил Белоус.

— Был такой король Карл Юхан, — начал парень, — известный еще как француз Бернадот.

— Рецидивист, что ли? — поинтересовался Белоус.

— Почему рецидивист? — удивился парень.

 — Так два имени: король Карл Юхан, он же француз Бернадот.

— Вот-вот, исторический рецидивист, — засмеялся парень. — Биография у этого короля была любопытная. Солдатом он делал французскую революцию. Наполеон произвел его в маршалы. А умер Бернадот королем Швеции и Норвегии. Когда стали обмывать тело усопшего, придворные пришли в ужас — на груди короля они прочли татуировку, сделанную в молодости: «Смерть королям!»

— Валяй еще чего-нибудь, — сумрачно разрешил Агафон.

— Еще? Ладно. В начале 1905 года решено было выбить медаль в память жертвам русско-японской войны, — начал рассказывать парень. — Заготовили проект указа и медаль. На лицевой стороне — «Око Всевидящего» и даты «1904—1905», а на оборотной стороне текст — «Да вознесет их Господь. Подали указ Его Императорскому Величеству на подпись. А тут и 9 января 1905 года, Николай II в гневе начертал: «Все в свое время. Николай». Резолюция совпала с текстом, и, в рвении служебном, выбили медаль: на лицевой стороне — «Око Всевидящего» и даты «1904 — 1905», а на оборотной текст: «Да вознесет их Господь в свое время». После кровавого января наградили этой медалью околоточных и городовых, а когда спохватились — было поздно. Так и вошла в историю медаль с идиотским текстом.

Белоус зашелся то ли смешком, то ли кашлем.

— Врешь?

— Ей-богу! — Теперь уже засмеялся парень.

— А парень-то веселый, — прислушиваясь к разведчикам, сказал Кустов. — Помни, Потапенко, если через тот коридор не пройти, нигде не пройти. В прошлую ночь Агафон нащупал. Об одном договоримся особо, Алеша: увидишь зеленую двойную в твою сторону — дело наше труба. Бей по берегу, чтобы клочья летели. Вот, пожалуй, и все. Паренек-то этот с нами пойдет, или потом дошлешь на место?

Кустов первым оправил под ремнем маскхалат и, взяв с бруствера автомат, спросил: «Готовы? За мной, марш».

В неподвижном зное томительно созревала гроза. Она ниоткуда не шла, а как тесто на хороших дрожжах, медленно поднималась от земли, где-то там, у горизонта, откуда минуту тому назад дул слепой теплый ветер.

Гроза набухала, готовая взорвать фиолетовыми змеями почерневшее небо и затихшую воду реки Шящупе.

Мгновение... И небо рухнуло на землю, разрезанное пополам молнией. Одновременно с громом ударили первые крупные капли дождя, поднимая мелкие и частые фонтанчики всплесков, как от пуль, по реке.

Гроза еще долго озаряла фиолетовым, до неправдоподобия ярким жестяным светом темную землю и лиловые тучи, пока не покатилась дальше, ухая громом — то совсем рядом, то где-то там, у самого края земли.

А дождь, проводив грозу, сплошной стеной закрыл противоположный берег и разведчиков, ушедших в незнаемое. Только к исходу ночи дождь перестал, как будто кто-то там, высоко-высоко за клочковатыми, грязными облаками, гонимыми ветром, выпрямил наклоненное небо.