За окном в светящуюся нитку вытягиваются фонари вдоль по шоссе, оранжевым газовым зайцем скакнул факел где-то далеко за поселком Дзержинского, слепящим полымем света проявилась и мгновенно промелькнула станция, и снова все потонуло в ярости, казалось, взбесившейся от скорости электрички.

Аржанов сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и вспоминал, как шли они через деревню, как чистили рыбу во дворе дома, как разводили огонь в печурке, сложенной здесь же, как Агафон ходил к соседке за подсолнечным маслом, а потом жарил карпов, что-то бормоча себе под нос. Расположились они под большой ивой на дощатом столе. Из погреба Агафон достал малосольных огурчиков, нарезал хлеб большими ломтями и, сходив в избу, вернулся с початой бутылкой водки. Выпив, они стали молча есть рыбу, не зная, о чем говорить друг с другом. Но водка развязала-таки языки, и Аржанов стал рассказывать о себе, об отце, прошедшем войну от Москвы до Инстербурга.

— Инстербург?! — обрадовался Агафон. — Так и я там войну кончил! В госпитале. Я в пехоте воевал. В полковой разведке. 206‑й Краснознаменный стрелковый полк. Тяжеленные, скажу тебе, были бои в Восточной Пруссии в середине августа сорок четвертого...

В середине августа 1944 года, после боя при форсировании реки Нямунас, 206‑й Краснознаменный стрелковый полк вышел к реке Шящупе, притоку реки Нямунас, и закрепился на его правом берегу. Дальше начиналась Восточная Пруссия. Впереди были бои за Тильзит, Гумбиннен, Инстербург...

Узкую и неглубокую речушку не удалось пройти с ходу, и полк, закрепившись, стал подтягивать отставшие тылы, окапываться, готовясь с боем форсировать ее и ступить на чужую уже землю. Никто из них не знал, чем встретит их изрезанная реками и каналами, лесами и болотами чужая земля, с избытком эшелонированных в глубину траншей, железобетонными дотами, городами и поселками, в самом начале войны превращенными в опорные узлы обороны. Только штабные карты могли рассказать о причудливых извивах рек, о болотах, о седлообразных высотках, которые придется штурмовать, о лесных массивах, готовых поглотить и рассредоточить целые дивизии и полки. Были проставлены на картах и данные воздушной разведки, которые еще следовало проверить дивизионным и полковым разведкам.

Разбудил Агафона старший лейтенант Кустов. Присев на корточки, он слегка толкнул Горина в плечо и, заметив, что тот открыл глаза, сказал:

— Приказ получил: ночью посмотреть, что там.

Агафон подтянул свои длинные ноги к подбородку и хмыкнул:

— А чего ходить? И так знаем — немцы.

 — Федора Белоуса возьмем, — Кустов сел на траву рядом с Агафоном и с наслаждением вытянул ноги. — Поспал малость?

— Поспа-а-ал, — позевывая, ответил Агафон. — Белоуса нельзя, задело его осколком в прошлую ночь.

— В санбате? — спросил Кустов.

— Белоус! — крикнул Агафон. Из небольшого овражка, густо поросшего кустарником, выросла фигура.

— Здесь я.

— Куда ты денешься! — засмеялся Агафон.

— В санбате был? — спросил его Кустов.

— Был, — кивнул Белоус. — Пустое, так себе, краем прошел.

— Болит? — поинтересовался Кустов.

— Познабливает малость, а так ничего. Порядок.

— Федор, кухня была? — спросил Агафон.

— Была. Поели ребята.

— Мне оставили?

— Гуляшу котелок, хлеба и тушенки.

— Тащи сюда, — и пока Белоус бегал в ложбинку, где разместился разведвзвод, Агафон достал из вещмешка фляжку и кружку.

— Быстрей бы наступать, трофеи пойдут, — сказал он, наливая в кружку. — От прошлого раза осталось. Поранят — первое дело из фляжки хлебнуть, медицина, — пояснил он, встряхивая содержимое фляжки. — Ну, чтоб краем проходила, — и протянул кружку Кустову.

— Побудешь или с нами пойдешь? — спросил Агафон, когда Белоус притащил котелок.

— Чего тут-то сидеть?

— И то, — согласился Агафон.

— Тогда готовьтесь, — поторопил Кустов.

— Добро, — сказал Агафон, вытирая ложку зеленым листом лопуха.

— Да ты бы ложку-то вымыл, — сказал Кустов.

— Сок лопуха от больного живота пьют. Катары, язвы всякие лечат, — стал разъяснять Горин, но Кустов перебил его:

— Стемнеет, ждите меня во взводе у Потапенко. От него и пойдем. Минеры должны посмотреть. В случае чего, Потапенко отход прикроет. Ну, отдыхайте пока, А ты, Белоус, в санбат наведайся, не откладывай до вечера, сейчас сходи.

— Схожу, — пообещал Белоус и, дождавшись, пока Кустов скрылся за извивом овражка, потянулся рукой к фляге.

— Тебе бы тут побыть, не сорок первый, — сказал Агафон, наблюдая, как Белоус двумя большими глотками опустошил флягу.

— Да не, — Белоус положил флягу рядом с вещмешком, — и раны-то нет. Заживет скорее. Дурную кровь туда-сюда погоняет, и подсохнет. А может, лопуху пожрать, Агафон?

Ни старший лейтенант Кустов, ни старшина Агафон Горин, ни рядовой Белоус еще не знали, что их ночная вылазка ничего не даст, что, ступив на землю Восточной Пруссии, полк сможет продвинуться только на сотни метров и, закрепившись на высотке, станет вести тяжелые оборонительные бои, преследуя только одну задачу — удержаться. И лишь 13 января, когда густой и плотный туман, в который уж раз за эти осенние и зимние месяцы, до костей проберет каждого из них, тысячи орудий и минометов разорвут утреннюю тишину. Два долгих часа будет продолжаться огневая подготовка наступления 3‑го Белорусского фронта, мокрый и плотный туман смешается с дымом от разрывов снарядов, и видимость еще больше ухудшится. И в эту мокрую и дымную бестолочь двинутся войска 39‑й, 5‑й и 29‑й армий. А противник, используя густой туман и дым, близко подпустит пехоту и танки и расстреляет их в упор. Но войска медленно и настойчиво, метр за метром, станут продвигаться вперед, пока наконец-то прорвут вражескую оборону, и уже 19 января будет взят Тильзит, а 21 января падет Губиннен, а на следующий день войска фронта овладеют Инстербургом. Под Инстербургом Агафон Горин будет ранен и почти год проваляется в госпитале, где и встретит Победу. Но ничего этого он не знал, заряжая свой, видавший виды ППШ, подгоняя маскхалат, в который раз за эту войну готовясь уйти за линию фронта, в тыл к противнику.

— Чу, слышь, Агафон? — Белоус чуть повел плечом в сторону овражка.

— Славка-черноголовка. После соловья и дрозда — лучшая из птиц, — не поднимая головы, ответил Агафон. — Только чего она поет? От цветов черемухи до средины июля славка поет, а тут август, а она не молкнет? — Агафон отложил автомат и, посмотрев на Белоуса, который настороженно прислушивался, засмеялся. — У тебя, Белоус, ушки, как топорики. Чего ты там услышал? Ну, птичка поет, ну, гукнул кто-то, а ты напыжился.

— Дура ты, Агафон, я, может, в сороковой раз в разведку иду.

— В сороковой, говоришь?.. А что! Сорок грехов долой, если убьешь паука, сорок сороков церквей в Москве, сорок дней после родов бабу в церковь не пускают, сорокоуст, сороковой медведь — самый опасный, и теперь вот, Белоус в сороковой раз в разведку идет.

— Думаешь, я того? Нет, Фоня, проверено: чем дальше от нее норовишь, тем ближе она, а чем ближе к ней, смерть от тебя уж сама норовит отвернуться. Стесняется, что ли?

— Сходим — вернемся, а сейчас приспнуть малость до вечера не грех. Потому как мозг, от бессонницы иссыхая, не тянется к важным делам.

— Мели, Емеля... — Белоус махнул рукой и, чуть сгорбившись, стал спускаться к овражку, где отдыхал взвод разведки после тяжелого ночного боя.

Густой туман, как дымовая завеса, спрятал и речку Шящупе, и прибрежные кусты.

У берега, дождавшись Горина, который полз последним, Кустов, намочив руки в воде, утер потное лицо и, обращаясь к нему, свистящим шепотом спросил:

— Что делать будем?

Сдерживая дыхание, Агафон ответил:

— Ни с какой стороны их не взять, не нашего бога, сволочи. По трое стоят.

— А может, как на Курской, приказ получили? — предположил Белоус.

Накануне Курской дуги в гитлеровскую ставку в Восточной Пруссии были вызваны командующие объединениями, командиры корпусов сухопутных войск, командиры отборных дивизий СС «Мертвая голова», «Адольф Гитлер», «Рейх», «Викинг», которым предстояло, по замыслам Ставки, принять участие в операции под кодовым названием «Цитадель». На совещании, состоявшемся 1 июня, Гитлер сообщил свое окончательное решение — начать операцию 5 июня и предупредил, что, если до начала операции хотя бы один из его солдат попадет в руки к русским, командир подразделения, откуда был похищен солдат, будет расстрелян.

— Завтра пойдем, — зло чертыхнулся Кустов и, повесив на грудь автомат, тихо, чтобы не нарушить всплеском тишину, вошел в реку. Следом за ним в реку вошел Горин. Белоус с минуту постоял, прислушиваясь к тишине, вошел в реку и, сделав пару-тройку шагов, остановился. Туман волнами заходил за их спинами, начал густеть, пока не скрыл их. У берега чуть слышно их окликнул часовой:

— Стой! Кто идет? Пароль?

— Крым, — ответил Кустов, шедший первым.

— Кавказ! — радостно ответил часовой, по пояс выглянув из кустов.

— Ка-а-в-каз... — передразнил его Белоус, последним выходя из воды, — ты чего морду-то высунул? Такой блин с того берега, как прожектор, видать!

— Пустые? — встретил их Потапенко, когда они, перевалившись через бруствер первой траншеи, грязные и мокрые, тяжело дыша, ступили на свою землю.

— Не за грибами ходили, — ответил Кустов и жестом попросил закурить.

— Что на том берегу, Кустов? — спросил Потапенко, выждав, пока разведчики отдышатся.

— Бетон там, Потапенко, — ответил Кустов, жадно вдыхая папиросный дым. — Сплошной бетон. Понагородили, сволочи, сам черт им не брат.

— Снова пойдете? — спросил Потапенко, догадываясь, в чем причина злости Кустова.

Покурив, Кустов приказал разведчикам отдыхать, а сам пошел за Потапенко по узкому ходу траншеи в блиндаж, к полевому телефону. Как только он скрылся за поворотом траншеи, к разведчикам подошел часовой, только-только сменившийся с поста у реки.

— А я вас еще на середке приметил. Шествовали, как Христос по водам Генисаретского озера, — сказал он, с интересом разглядывая их мокрые, грязные темно-зеленые маскхалаты, ножи у поясов, лицевые сетки, подвернутые внутри под капюшоном.

— Ну, спасибо, что не заорал, — ответил Горин.

— Зачем же? — обиделся часовой.

— Пошли, Белоус, — толкнул Агафон сидящего на корточках товарища. Тот не спеша встал и, взяв за шейку приклада автомат, пошел вслед за Гориным.

— Эй, как тебя? — окликнул Белоуса парень. — Взяли б меня с собой, ребята?

Не оборачиваясь, Белоус устало ответил:

— У нас — наука! Сохатых нельзя.

Опешив, парень не успел ответить или не сообразил сразу, но кричать вслед не стал, а только глазами проводил двух уставших разведчиков, по привычке шедших шаг в шаг, мягким сторожким шагом.