Проселочная дорога, с чуть заметной колеей от крестьянской телеги, ведет к темному лесу. Слева две березки, с бронзовыми листьями, невысокая пожелтевшая трава, никем не кошенная в этом году. А над лесом, в порозовевшем небе, рыжий диск полной луны.

Когда дни становятся короче, он включает настольную лампу, и потрескавшийся в пазах старый багет, выступающий острыми краями из стены, на которой висит картина, создает фантастическое впечатление небольшого окошка, открытого в другой, неведомый ему мир.

Картина в дом попала после войны. Сняли ее со стены в разрушенном коттедже, где-то под Кенигсбергом в Восточной Пруссии. Это был единственный трофей с фронта.

На тыльной стороне готическим шрифтом выведена надпись «День осеннего равноденствия», в самом конце готической загогулины разборчиво поставлена цифра «86»: то ли год, то ли порядковый номер этого самого «Дня осеннего равноденствия». Впрочем, какое ему до этого дело. Продавать картину он не собирается, никогда не интересовался ее стоимостью. Однажды, правда, егерь из охотзаказчика пристал продать, посулив полсотни и трехлитровую банку меда, уверяя, что только у них в Песках художник такое увидеть мог, даже и место брался показать.

«Как в Песках сойдешь, так влево бери. У Ильина Погоста и тропинка эта, и две березки у дороги. Только березки, — понятно, подросли, и лес погуще стал», — говорил он, рассматривая картину. Ему попытались объяснить, что картина трофейная, из Восточной Пруссии, и художник, нарисовавший ее, никогда в его Песках не был. «Ну так и что? — не смутился егерь. — Поди, от нас ее и увезли, с России. Где у них такая красота? Сперли, гады, с музея. Ты мне ее продай, — не сдавался егерь, — я ее в избе повешу». Сказали ему, продавать не станут. Егерь покачал головой: «И то верно, кто ж такую красоту из дому отдаст? От нее ж лесом пахнет. Луковкой ее протри, чтоб краски заиграли, — посоветовал он. — У нас бабы луковкой иконы протирают».

Так и висит на стене — точная копия, как уверял егерь, той тропинки, что ведет от станции Пески к Ильину Погосту. День осеннего равноденствия... Черта, за которой неумолимо, как сухой песок в песочных часах, уходит, истекает время.

И вот однажды захотелось Аржанову побывать в тех местах, о которых рассказывал щедрый егерь. Взяв удочки у сына и получив совет, как вязать крючки к тонкой леске, если часом вместо рыбы подсечешь корягу в пруду, запасся на дорогу всем необходимым, прихватив из дому рублей пятнадцать (все как-никак, а крюк немалый), сел в электричку и отправился на станцию Пески, от которой, если влево взять, то и набредешь на озеро Белое, что у Ильина Погоста. Часа два проехав на электричке, вышел на станции и, подминая придорожную пыль, зашагал в сторону леса, что темной кромкой выделялся на голубом горизонте.

Солнце давно уже встало и успело нагреть и воздух, и травы, и проселочную дорогу. Справа от дороги стояла рожь, жаворонки, не умолкая, пели свои вечные песни. Кто хоть раз вышагивал по проселочной дороге в середине лета, помнит и этот воздух, и эту песню жаворонка, знакомую с детства, которая с каждым годом все дороже и дороже, и это ощущение покоя и простоты, когда, кажется, и не надо ничего, лишь бы голова на плечах да ноги на земле.

Прошагав с полчаса по дороге и вступив в прохладную тень леса, Аржанов взял влево и очень скоро вышел к озеру.

Со всех сторон окруженное высокими елями, оно отражало в темной, чуть коричневатой воде густую бархатную зелень, чем-то отдаленно напоминая матовое стекло, что вставлялось в старые фотографические аппараты для наводки резкости. Приятный ветерок холодил вспотевшее от ходьбы тело. Обойдя озеро почти кругом, он нашел подходящее место, подтащил трухлявую корягу поближе к воде, разместил на ней свои нехитрые пожитки и, повозившись с удочками, нацепил на крючки червей, поплевал на них как заправский рыбак и забросил в озеро. Поплавки смачно шлепнулись на воду. Вдоль берега, низко над водой, останавливаясь и снова набирая скорость, проносились эскадрильи стрекоз. Они скользили над водой, огибая поплавки, некоторые, кто посмелее, ненадолго усаживались на них.

Глубокая, все обволакивающая тишина лежала над лесным озером, будто бы время со всеми тревогами обходило его стороной.

Над озером, еле заметная для глаза, висела белесая, как кисея, дымка испарений. Солнце только начало нагревать поверхность озера, прохлада леса столкнулась с теплым воздухом над его серединой, и, уступая теплу, дымка трепетно поползла к краю, готовая каждую минуту испариться, как только солнце полностью прогреет всю поверхность. Почти в забытьи подумалось Аржанову, как хорошо, что он один на этом чудесном озере. Тут два поплавка одновременно дернулись и, заскользив по наклонной, пропали из глаз, скрывшись в глубине. Аржанов неловко вскочил, опрокинув корягу со своими пожитками, и, подхватив удочки, дернул их разом и, почувствовав упругость удилищ, потащил к себе, чуть отступая от воды. На конце лески мелькнуло в темной коричневатой воде что-то большое и серебристое, дернулось, увлекая леску снова в глубину, он сделал больной шаг назад и, прижимая удилища к груди, вытащил на берег двух жирных карпов. Они лениво забились в траве и замерли. Аржанов бросил удочки и, подбежав, стал вытаскивать крючки, глубоко захваченные широко открывавшимися ртами. Смастерив кукан: палочку, поперек охваченную леской, продел ее в розовые жабры и, намотав конец лески на корень пня, торчавшего указательным пальцем над водой, пустил двух карпов в озеро.

Третьего карпа он поймал мгновенно, лишь только поплавок коснулся поверхности воды. Осмотрев крючки, Аржанов снова нацепил на них червей.

Из оцепенения его вывело странное пофыркивание сзади. Он повернулся, краем глаза следя за поплавками. На лошади сидел человек и с интересом смотрел на поплавки. Был человек длинен и узок. Заметив, что Аржанов смотрит на него, человек ласково спросил:

— Клюет?!

— Клюет! — радостно подтвердил Аржанов.

— И много поймал? — так же ласково спросил человек.

— Трех! — сказал Аржанов, вытягивая из воды кукан, на котором, отливая чешуйчатым серебром, успели уснуть три карпа.

— Ишь ты! — восхищенно протянул он. — Полтора кило, поди, есть.

— Тут ее уйма! — кивнул Аржанов на озеро.

— Ты как думал! — обрадовался человек. — Три полуторки в прошлую весну завалили. На тыщу одного корму идет. Ишь какие пышные, как караваи.

— Местные на что ловят? — поинтересовался Аржанов, еще толком не понимая, что занесла его нелегкая на колхозное озеро.

— Ты-то, поди, на червя берешь? — спросил человек, все так же ласково и с неослабевающим интересом.

— На червя, — подтвердил Аржанов.

— Так это для него первое дело! — закивал человек. — Местные сетями.

— Браконьерство! — возмутился Аржанов.

Человек молчал, наблюдая за поплавками, потом рассудительно, но с сожалением сказал:

— Удочками одно баловство, у колхоза план.

— План? — удивился Аржанов.

Продолжая с тем же вниманием, что и прежде, поглядывать на поплавки, незнакомец объяснил, что озеро колхозное, что в него один раз в два года весной заваливают по три полуторки «крепкого телом» зеркального мальца и что рыба колхозу до миллиона в год прибыли дает, а он к озеру объездчиком приставлен, для чего и лошадь ему «дадена», чтоб, значит, ног не бить, но вдруг, замахав руками, радостно закричал:

— Гляди-гляди, опять клюет!

— Так озеро колхозное? — с ужасом переспросил Аржанов, вставая с пня.

— Ты тяни, гляди, и поплавок потоп.

— А черт! — в сердцах выругался Аржанов. — Занесла нелегкая! — Видимо, взяв круто влево, он вышел не на озеро Белое, где отлов рыбы был разрешен, а набрел на Колхозное, где чуть ли не за полчаса подсек трех толстых карпов, и вот теперь четвертого, уже крепко-накрепко завязшего на крючке.

— Деньги-то при тебе? — спросил объездчик, сразу потерявший всякий интерес к его ловле.

— Деньги? — с тревогой спросил Аржанов.

— Штраф платить будешь. Тащи четвертого, за всех сразу и уплатишь, — все так же, без угрозы в голосе, как хорошо знакомому, сказал объездчик.

— Вот те раз, — удрученно протянул Аржанов.

— Не убивайся, — успокоил его объездчик. — Сам понимаешь, за озером следить надо, а то берег волк овцу, да один хвост остался.

— Сколько же? — прикидывая, во сколько ему обойдется улов, спросил Аржанов.

— На глазок, поди, кило два, вот и клади на каждого по пятерке. На двадцать рублей талонов и выпишу.

— Двадцать?! — поразился он. — У меня и денег таких нет.

— Сколько ж у тебя? — все так же ласково, но уже с досадой, что приходится торговаться, спросил объездчик.

— Рублей двенадцать с мелочью наберу, — сказал Аржанов.

— Тогда собирай удочки и пошли в правление, — уже не скрывая досады, сказал объездчик. — Акт станем писать.

Аржанов внимательно посмотрел на объездчика: одет он был в клетчатую линялую ковбойку, а поверх теплый, вязаный жилет. Серые брюки, давно потерявшие свой первоначальный цвет, были заправлены в кирзовые, почти новые сапоги. Лет ему было за шестьдесят. Жилистый дедок сидел на мерине и скалил зубы.

— А ты, дед, хреновый человечек, — со злостью сказал Аржанов.

— Потому что с рыбой тебя поймал? — поинтересовался дед.

— Что я рыбу на колхозном озере наловил, а ты меня поймал, так это случайность. На Белое я шел, да, видно, с дороги сбился, а так как я тут в первый раз и Белое от колхозного отличить не могу, то и рыбы наловил. Не потрава это, а несчастный случай. А вот ты, старикашка на коняшке, тихонько подобрался сзади и глядел, когда я побольше наловлю, чтобы и взять с меня побольше. Нет, чтоб человека остановить.

— Так думаешь, не светило, не грело, да вдруг припекло? Нет. Я, как подъехал, так сразу и понял, что человек ты в наших краях новый, а значит, и к озеру приблудился случаем. Меня ведь тут каждая собака знает. С самой Победы в колхозе работаю. Как демобилизовался с-под Кенигсберга, так и поехали сюда.

— С мерином, что ль, со своим? — зло спросил Аржанов.

— Зачем с мерином, — вдруг искренне обиделся объездчик. — если знать хочешь, случайно я набрел на тебя. Гляжу, человек ловит, не суетится, ловит спокойно. Может, ему Николай Васильевич разрешил пяток к обеду. Это уж когда ты заволновался, понял я, что ты не гость Николая Васильевича. А обижаешь ты меня зря...

— Пошли в твое правление. Видать, судьба.

— Желающего судьба ведет, не желающего тащит, — засмеялся объездчик. — Да ты рыбу-то с крюка сними и пошли.

По дороге узнал Аржанов, что в сенокос коростель не кричит, лягушки тоже молкнут, а кричит только иволга, да птичка чечевица мужика предупреждает: «Мужик, сено не тряси, мужик, сено не тряси!», что главное — надо быть справедливым, а остальное приложится, что не делай того другим, чего сам не хочешь, чтоб делали тебе, что Иисус Христос был плотником, как его кум, что церковь была у них одна на три деревни, а поп — пьяница, охальник и злой, аки пес цепной. Не поднесут попу на престольный праздник, жди беды, — рассказывал объездчик, пока шли они к правлению.

— На Красную горку попа обидели: то ли на церковь новую не пожертвовали в сотый раз, то ли бока намяли, чтоб в сенях девок не щупал, только вконец озверел поп. И ведь что надумал, вражина! Как родится мальчик, тут он и наречет его чудным именем, а как девка — только одно имя и давал: Галиндуха. Была такая святая мученица Галиндуха. Камнями ее забросали. Наверное, шалила девка. По народным повериям, перед войной на свет одни мужики идут. Так на деревню под мировую все больше мужиков родилось. Было три Авксения, три Луппа, два Фомы, три Мардария, один Гермоген, один Акакий, один Тит и я — Агафангел Горин, — представился объездчик.

А когда ему неполных четырнадцать было, отца забрали на первую мировую, и остались они впятером с матерью, старшему шестнадцатый год шел. По тем временам, уже мужик! Вернулся отец через четыре года по ранению и первое, что сделал — спалил с мужиками церковь. Поп всех проклял, нагрузил подводу барахлом, посадил попадью, всю навытяжку, как солдат в строю, и уехал. Больше попа никто и не видел. Вот тогда-то и поменял сельсовет всем имена.

— А ты, часом, не убежишь? — вдруг спохватился объездчик.

— Куда я побегу? — удивился Аржанов. — Тут и дорогу на станцию не сразу найдешь.

— Да гляжу, по сторонам косишься. Дашь деру, а мне лови тебя.

— Это мне в пору караул кричи: денег нет штраф уплатить, письмо на работу пошлете, меня и турнут к чертям собачьим.

— Боишься, значит, — успокоился объездчик.

— Ну, а если скажу, что боюсь, ты меня отпустишь?

— Так я тебя и не вязал, сам идешь, — резонно заметил он. — А бояться-то чего? Ну рыбы наловил, ну поймали... Делов-то. Все уже позади, чего волноваться. От волнений давление скочет.

— А от давления в аптеках папазол продают, — в тон ему проговорил Аржанов.

— Да ты что? Зачем химию глотать, от давления лучше всего взвар из брусники, в лесу много полезного для здоровья произрастает.

— А это тоже? — ткнул Аржанов пальцем в первый попавшийся ему на глаза кустарник.

— Запорами страдаешь? — спросил объездчик.

— Почему? — обиделся Аржанов.

— Так то бузина, кисель из ягод бузины очень при запорах помогает.

— И этот тоже от запоров? — с издевкой спросил Аржанов.

— Боярышник красный? От сердечных заболеваний лечит.

— А это, скажешь от рака? — сказал Аржанов, показывая на дерево с длинными гибкими ветвями.

— Раньше тут болото было, — серьезно ответил объездчик. — А дерево, на которое пальцем ткнул, ивой зовется. Кора ее при подагре и ревматизме помогает, а еще при ангине полоскание хорошее. Не веришь? В жизни ведь как: подальше положишь, поближе возьмешь, — и замолчал.

Мерин, еле-еле перебирая ногами, плелся сзади, монотонно пофыркивая.

— А песчаный карьер близко? — решив загладить резкость, спросил Аржанов.

— Карьер? — переспросил Горин.

— Станция-то Пески. Тут где-то песчаный карьер рядом?

— Речка у нас Пески. Старики сказывали, стрельцы-староверы здесь скит ставили. Царь Петр стрельцов-староверов сюда сослал. Они колодец рыть... — Человек, шагавший с ним рядом, не умел обижаться. — Так они долго копали, копали и бросили. Нет воды. А дальше этого места не пойдешь. Указом Петра — точно указано, где бедовать стрельцам. Спать легли. А утром встали — родничок в том месте бьет. От него и речушка потекла. Старухи-бабы сюда за святой водой, почитай, с полвека ходили, пока умный человек не сказал: «Коль речушка от святого родничка пошла, то чего сюда ходить — черпай, бабы, воду из речушки. Все одно: что там святая, что тут». А скит староверский сожгли. Давно это было. Я-то сам родом не отсюда. Это после войны я тут ожился, — объездчик с минуту помолчал, а потом вдруг добавил: — До полного отчаяния должен человек довести себя, тогда улыбается ему счастье. Налегке горе ходит. Вот ведь как: копали, копали — ничего нет, а потом, глядь, родничок. В деревне плотник, кум мой, Илья Исаев жил. До ста с гаком дожил. Каков гак — никто и не знает. Сто домов за жизнь свою срубил. Ни в чем себе отказа не делал: пил, курил, мясное ел, когда было, а помер оттого, что работа вся вышла. Перестали дома строить. Молодые в город наладились. Теперь, гляжу, из города норовят. А раньше в город. Если в городе — человек большой. А если в деревне — значит, ничего путевого не получилось. Ведь как смотрели... А тут, глядь, родничок! — вдруг ни с того ни с чего повторил он.

— А Ильин Погост далеко отсюда? — спросил Аржанов.

— За деревней, — ответил объездчик.

— А дорогу знаете на Ильин Погост?

— Тут каждую тропку знаю, — хмыкнул объездчик.

— И проселочная дорога там есть?

— Есть и проселочная.

— И две березки справа от дороги растут?

— Кругом березки растут. Тебе зачем?

— Так... Егерь мне рассказывал.

— Фомичев, что ль?

— Нет, того как-то иначе звали.

— Тот уехал давно. Жена у него померла, детишек забрал и к теще уехал. Знал, что ль, его?

— Брат мой его знал.

— Фомичев, поди, посильней того будет. Поглазастей.

К деревне вышли со стороны дворов. Обогнув крайний дом, прошли по пустой улице и остановились у высокой избы, крыша которой была обита железом и покрыта ярко-оранжевой охрой. У невысокого штакетника объездчик привязал лошадь и, пропустив Аржанова, строго спросил:

— Документ при тебе?

— Со мной, со мной, — успокоил его Аржанов.

— И хорошо, — обрадовался он. — Сейчас акт составим — и ступай с богом.

В пустой, прохладной избе сидел человек и что-то писал, раскрыв перед собой ученическую тетрадь в клетку.

— Пашка, человека привел, — сказал объездчик, подтолкнув Аржанова к столу.

— Вижу, что не медведя, — сказал сидящий за столом и, подняв голову, спросил: — Документ есть?

Аржанов достал из заднего кармана джинсов удостоверение.

Пашка взял удостоверение, долго разглядывал герб на обложке, потом раскрыл и, шевеля губами, стал читать.

— На телевизоре служишь? — спросил он.

— В редакции, — ответил Аржанов.

— Как же, как же... в обстановке не прекращающегося подъема корова дает молоко, а гвозди делают из железа... — В глазах Пашки загорелся неподдельный интерес: — На самой башне сидишь?

— Рядом, — сказал Аржанов.

— На башне, поди, одно начальство, — решил Пашка. — Как у Пушкина в «Сказке о рыбаке и рыбке»: «Пред ним вавилонская башня, на самой на верхней на макушке сидит... начальство...»

— Нет такого у Пушкина, — твердо заявил Аржанов.

— Это у вас нет, — отрезал Пашка.

— Я его с рыбой поймал, — встрял объездчик.

Пашка поморщился и, положив удостоверение на стол, спросил:

— Говорят, цветной телевизор рак вызывает?

— Не знаю. У меня черно-белый.

— Может, и вызывает, только не определили, — решил Пашка.

— Рыбу он ловил на озере, — снова встрял объездчик.

— Погоди ты, Агафон, с рыбой-то. Ты мне скажи, говорят, что это все и не взаправду, что нам показывают. Пишут на какую-то ленту, а чего захотят, то с той ленты и выбрасывают?

Аржанов попытался было объяснить ему, что это за лента, но Пашка не стал слушать:

— Вот ты мне скажи, почему это одних и тех же по телику показывают? Как баба, так уже видал, а как мужик: то артист, али военный, али наш, сельский.

— Не замечал, — сказал Аржанов.

— Так понимаю, нельзя показывать разных, проверки требуют. Кино шло по телевизору — «А зори здесь тихие...», в котором еще бабы-солдаты в бане моются. Так их из телевизора убрали. Взяли и вырезали. В газете потом писали, мол, зря. Кто писал? Режиссер из кино. В кино свои, на телевизоре свои. Правильно? Слушай-ка, а чего я тебя никогда не видел?

— Так не все же в кадре работают.

— Тебя, значит, в этот кадр не зовут?

— Выходит, не зовут.

— Жаль, а то я бы тебя нашим девчатам показал.

— Жаль, — согласился Аржанов.

— Так кем же ты работаешь? — спросил Пашка.

— Редактором.

— Это чего?

— Что делает редактор? Сценарии редактирует, приглашает участников... В конце передачи титры читаете?

— Фамилия, что ли?

— Да-да, фамилия.

— Нет, не читаю. Да кто их читает? Актеров и так знаем.

— Вот если бы читали, может быть, и вспомнили меня.

— Если бы да кабы... Если б у бабушки... Скучно рассказываешь, потому и не пускают тебя в этот кадр.

— Чего ты от меня хочешь? — разозлился Аржанов. — Притащили, как разбойника, штраф им еще плати, а светские беседы подавай! Ты бы лучше о деле спросил.

— О каком еще деле?

— Рыбу он ловил на озере, Четырех карпов прищучил, аж на двадцать рублей, — снова влез объездчик.

— Отдай ты ему эту рыбу! Не на продажу ведь ловил?

— Он заплутал. Шел на Белое, мест наших не знает, вот и набрел на колхозное. Не кричал, не хулиганил, не убегал, а сам шел сюда, — сказал Агафон и на каждое «не кричал», «не хулиганил», «не убегал» — для убедительности тыкал в Аржанова пальцем.

— А ты говоришь? Выпиши ему талон, чтоб на станции Кузьмичев не захомутал, и отпусти, — и, возвращая Аржанову удостоверение, сказал: — Агафон, редактора-то покорми, перед тем как отпустить. Во, карпа зажарьте! Да сметанкой залейте!

— Да хоть четырех! — обрадовался Аржанов.

— Ну, четырех?.. Для четырех — ящик водки нужен, а где его сейчас взять? — и, улыбнувшись, добавил: — В следующий раз вас и оштрафовать могут. Вы уж повнимательней будьте. У нас там везде щиты стоят. — И с улыбкой протянул удостоверение.

Из правления они вышли вдвоем. Агафон отвязал лошадь и, взяв ее за повод, сказал:

— Гляди, как повернулось, не ожидал. И чего он ваньку-то валял?

— Кто он такой? Председатель? — спросил Аржанов.

— Председатель?! Да ты что! Это — Пашка, бригадир полеводов. Парень умный, в институте учится, а тут балаболкой представился. Глупости говорил.

— Балаболкой не балаболкой, а рыбу отдал и домой отпустил, не то что ты, старый, — поддел Аржанов объездчика.

— Сплошал малость. Надо было у тебя там, на озере, все твои деньжата отобрать, а карпов домой отнести. Тогда бы ты меня зауважал... — Объездчик засмеялся, подмигивая ему, да не одним глазом, а всем морщинистым, загорелым лицом. — А Пашка, если хочешь знать, с тобой дурочку валял! — Но, увидев удивленное лицо Аржанова, пояснил: — Это он по-нарочному с тобой под деревенского дурачка ваньку валял, чтоб потом в бригаде народ потешить.

— Ну это ты, дед, брось, — обиделся Аржанов. — Тешить-то будет нечем.

— Потому и рыбу тебе отдал! А стал бы байки врать про разное, да нас за дураков принимать, он бы и акт составил, и рыбу забрал.

— А ты хитер, мужик!

— А ты, поди, думал, старикашка на коняшке — валенок?

Аржанов сконфуженно пожал плечами.

Агафон предложил:

— Пошли ко мне. Карпа зажарим.

— Да можно всех четырех!

— Домой свези, похвастай.

— Я ведь не рыбак. Не поверят. Скажут, купил.

— Я тебе справку дам! — И объездчик весело засмеялся. — Справке-то, поди, поверят?

— Справке — поверят!

Они долго смеялись, глядя друг на друга. Даже мерин и тот, понимая их настроение, весело пофыркивал, поводя из стороны в сторону головой.

Когда совсем стемнело, Аржанов, распрощавшись с Агафоном, той же дорогой, какой шел к озеру, зашагал к станции.

Проселочная дорога, укатанная машинами, вела от темного леса, а над лесом, в стемневшем небе, висел диск рыжей луны. Аржанову показалось, что идет он по знакомым с детства местам, тысячи раз хоженным, и оттого, что уходил от них, а не оставался, болью отозвалось в сердце. Он ускорил шаг, не оглядываясь заспешил туда, где ждали его привычные и простые в своей повседневности дела. В рюкзаке, завернутые в мокрую тряпицу, спали два оставшихся карпа. В деревне зажгли свет, на танцплощадке, у сельсовета, завели радиолу, и кто-то, пугая старух на завалинках, с грохотом прокатил на мотоцикле от сельпо к реке, и река, спружинив эхо, отбросила весь этот грохот в спину уходящего Аржанова.

Прощаясь, Агафон обещал ему в следующий его приезд показать и лес, и то место, где стоял староверческий скит, волей Петра попавший к ним, дать покататься на мерине, спокойном и мудром, давно уже шагнувшем в старость. В сарае, за избой, Аржанов приглядел косы, и давешняя мечта городского жителя проснулась в нем с новой силой. Посмеиваясь над ним, Агафон пообещал научить его и косить. Все эти незамысловатые, скользящие мысли принесли ему необъяснимую тихую радость, и Аржанов, как-то незаметно для себя, распрямился и теперь шагал спокойно и размеренно.

До станции он дошел быстро. У станции остановился и посмотрел назад: проселочная дорога, с чуть заметной колеей, вела к темному лесу, а над лесом висела луна. Аржанов рассмеялся и ради озорства громко крикнул: «Ого-го-го!!!» и послушал — вернет ли ему эхо его голос?

Нет, кругом было тихо-тихо.

Недолго ждал электричку, а когда она подошла, вошел в третий от начала вагон, занял место у окна, положив свой рюкзак рядом. С шумом закрылись пневматические двери, электричка тронулась и, набирая скорость, понесла его к дому, оставив позади знакомую проселочную дорогу, две березки, теперь уже затерявшиеся в густо подросшем лесу, Агафона с его мерином, злополучную рыбную ловлю, и Пашку, веселого бригадира, так и не зашедшего к ним на карпов в сметане.