Сысун пришел проводить меня, но к вагону не подошел. Он стоял у выхода на перрон и смотрел на поезд, готовый вот-вот увезти из его поселка орущих, целующихся курортников, которых здесь почему-то называли не иначе как «чумиками». Недели через три поезд увезет последнего «чумика», и жизнь в поселке войдет в привычное русло: перестанут драть втридорога на базаре за рыбу, упадут цены на яблоки и сливы, опустеет единственный в поселке пивной погребок. Поселок замрет до следующей весны. Но именно этого и боится Сысун. Боится тишины, боится остаться наедине со своими мыслями, потому и пришел он на этот шумный, веселый перрон. Он не подошел к вагону и издали поглядывал на меня и на всю эту суету. Но вот проводница предложила всем отъезжающим войти в вагон, поезд медленно тронулся и стал набирать скорость, отстукивая на стыках рельсов время, отведенное на дорогу.

Поезд прошел первый туннель, второй, а я все не уходил с площадки, представляя себе, как Сысун миновал небольшую привокзальную площадку, выпил стакан вина, как всегда, «Биле мицне», и сел в автобус. Представил я себе, как минут через тридцать он сойдет на остановке «Первый причал», минует проходную и по скрипучим сходням поднимется на свой сейнер, где прописан и живет. В каюте Сысун снимет светлую полотняную куртку, останется в тельняшке и позовет кого-нибудь сыграть в шашки и попить чайку. Потом перед сном он пройдет «до корвету», покурит на палубе, но окурок в море не бросит, а скомкает и положит в карман, постоит с полчаса и пойдет к себе в каюту...

А поезд выскочил в степь, и машинист ради озорства что-то просигналил, и степь вернула ему сигнал, даже не исказив его эхом…