— Значит, уезжаете? Завтра, что ли, поезд-то? — спросил Сысун.

— Вечером, в двадцать полста, как у вас, моряков, говорят.

— Добро. Пойду я.

Сысун поднялся и вышел в сад. Я последовал за ним. Сысун стоял у калитки и смотрел на домик, продуваемый всеми ветрами мира.

— Горсовету отойдет домик Филипушки. Нет у них родственников, некому на наследство зариться, — сказал он.

— А почему вам в нем не жить? — спросил я.

Сысун как-то странно посмотрел на меня, ничего не сказал, отворил калитку и пошел по тропинке к морю. Его квадратная спина в светлой полотняной куртке еще долго маячила, пока не скрылся он за холмом прибрежного песка и гальки.

Я запер домик и пошел к соседям Филипушки, которые застелили мне раскладушку в саду. Долго лежал я с открытыми глазами, и огромное звездное небо раскинуло надо мною свои умные письмена: всепонимающими глазами смотрел на меня Большой Пес, Орел плавно парил среди Южных Рыб, Девы ждали своих Центавров, Близнецы тянулись к Лирам...

Заснул я под утро и не видел, как первые лучи солнца осветили домик Филипушки, заглянули в окна, прошлись по потолку, поиграли солнечным зайчиком на зеркале, неплотно затянутом черным куском материи, в простенке между комодом и кроватью, на которой три дня тому назад умерла женщина, чью судьбу я теперь знал лучше своей.