До Рыбачьего-то мы и не дошли... Штормом сорвало мину, видимо под Ялтой, и отнесло в район Рыбачьего. Эта шалая мина и встретила 236‑й. Если бы мы ее бортом приняли, сразу пошли бы на дно. А тут повезло малость: видать по всему, наша смерть была якорной миной, штормом оборвало минреп, и пошла она гулять по морю да нас поджидать. И никто не поднял флага «у» по международному своду сигналов, означающего: «Вы идете к опасности».

К чему это я все говорю? А к тому, что взорвалась-то наша мина у нас за винтами. Выходит, мы ее бортом погладили, и она смолчала, а когда под винты ее подвело, она и ахнула. 236‑й клюнул носом, завалился на правый бок и стал тонуть. Взрывной волной правую шлюпку сорвало и, разломав в щепы, отбросило. Четверых, которые сеть готовили, так и не нашли. Я в каюте был, когда мина ахнула. Э, смекнул я, видать, на мину напоролись, теперь не до боков, ноги в руки — и марш с корвета. Выбрался я на палубу, а она уже чуть не под тридцать градусов встала — нос кверху, корма наполовину в воду ушла, рубка, гляжу, вся покорежена, правой шлюпки нет, а левая висит себе; борт в пробоинах, не залатав, не поплывешь. Гляжу, Яков радиста несет, кровища из головы хлещет, как из крана вода. Плохо дело, с одной шлюпкой, да еще худой, на плаву и часа не продержаться. Ну, те, кто не ранен, тот еще до берега доберется — это тебе не середка моря. А те, кто ранен, им как быть? Бросился я к шлюпке, давай ее на воду спускать, тут еще трое из команды стали помогать: мы и опускаем, мы и латаем, что можно латать. Это я рассказываю долго, а все быстро было, корвет-то наш вот-вот встанет на попа, и прощай тогда. Какая уж там шлюпка!

Спустили мы шлюпку на воду, стали товарищей передавать в нее: радиста спустили, мотылей стали укладывать, они в машине здорово побились. Гляжу, Яков Марью на палубу выводит, а у той рука от плеча до кисти порезана. Подводит ее Яков к нам, а она ему говорит:

— Не оставлю тебя, Яша. Ты последним, и я с тобой. — На меня посмотрела, заплакала, говорит мне: — Сысун, у тебя вся голова и грудь в крови. Ступай в шлюпку, Сысун.

Я ей:

— Ты что, сдурела, мать? Я в шлюпке, а ты на палубе?

Тут Яков взревел:

— Приказываю, Сысун, покинуть корабль! Здоровых на весла — и марш от корвета.

— Радист успел на базу сообщить? — спрашиваю его.

— Какой там успел! Его как головой ударило, он себя потерял. Давай, Сысун, в шлюпку. Людей спасать надо. Я последним уйду с Машей. Не потонем. А вот если шлюпку перегрузим, товарищей потопим. Не теряй время, Сысун. Через минуту 236‑й на дно уйдет. Дай и нам спастись.

Спустили мы всех в шлюпку, я веслом от борта оттолкнул ее, и пошли. 236‑й совсем уж на попа встал. Взялись Яков с Марьей за руки и прыгнули за борт.

Только отплыли они от корабля, как он и пошел вниз, под воду. Пузырь над ним, как мина, взорвался. Все. Нет больше сейнера 236...

А море спокойное: ни барашка на море, ни ветерка. Курортное море. Как будто бы и не было мины, и нашего 236‑го не было, а вышли мы в лодочке на прогулочку, жиры трясти.

Часов через шесть добрались до берега, тут нас Минаев и достал. Ему радиограмму из Солнечногорского дали, видать, посты взрыв засекли. Только к середине следующего дня Марью с Яковом торпедный катер на борт принял. Как они ночь в холодной воде выдержали? Когда взрыв засекли, все сейнеры лов бросили, да скорость-то у них малая, шесть-восемь. узлов. А в Кипарисном торпедные катера стояли, один из них потом километрах в десяти от места гибели 236-го и взял Марью с Яковом к себе на борт. Марью перевязали, а у Якова два ребра сломанных оказалось. Как плыл Яша да еще Марье помогал — ума не приложу! На характере своем плыл!

Вот так война о себе забывать не дает...

Радист в госпитале помер, а мотыли отошли, живы остались. Пятерых человек мы из команды потеряли. Шли за рыбой, а пришли к войне.

После этого случая Марья на берег сошла, стала работать на базе, а Яков новый сейнер получил и меня к себе боцманом зачислил. С того дня по сегодняшний и плаваю. Пенсию себе выслуживаю, с морем не прощаюсь, все себе плаваю, все себе рыбу ловлю. Звали меня на сухогрузы в заморские страны за бананами ходить, отказался я. Пускай молодые ходят. Им в охотку, и для развития полезно. Пусть убедятся, что нет на земле этой лучше жизни, чем наша. Хоть и побогаче за морем живут, да не так радуются! Правильно я говорю, квартирант?