25 января 1725 года умер одержимый реформатор Пётр I. При поддержке гвардейцев Преображенского полка на русский престол взошла его последняя супруга, Екатерина Скавронская. А ещё через два года, после её смерти, Россия получила нового самодержца — двенадцатилетнего Петра II. В неполных пятнадцать лет, после приема Крещенского парада, венценосный сын двух предыдущих самодержцев простудился и тоже оставил эту грешную землю.
Члены Верховного тайного совета решили использовать ситуацию. Вопреки завещанию Екатерины I организовали коронацию вдовствующей герцогини Курляндской, дочери брата Петра I, Анны Иоанновны. Но выставили ряд письменных условий, дающих им немалые привилегии и существенно ограничивающих власть самодержца. Герцогиня согласилась. Но 25 февраля 1730 года, на большом императорском приеме, прилюдно порвала вышеозначенные «кондиции». Так воцарилась императрица Анна.
Летом 1734 года купец II гильдии, пожилой Михаил Атсеев попробовал открыть большой амбарный замок на заветном сарае. Но за двадцать лет железо так проржавело, что отказывалось менять состояние. Повозившись с полчаса, под встревоженным взглядом экономки, степенный ветеран забежал в дом и вышел с огромным топором в левой руке. Рявкнул на бабу:
— Исчезни, мегера!
И принялся молодецки крушить замок. Появившихся приказчиков так же прогнал матерно, сильно осерчав без видимой на то причины. Мужики поспешили укрыться в лавке, так как купец, даром что однорукий, слыл первым бойцом на деревне. Причем, дрался не только могучей левой, но и крепким голландским протезом правой руки. А в гневе лупил ещё и ногами.
Замок, наконец, поддался, и Михаил Владимирович открыл отчаянно заскрипевшую створку. Успел! Земля колыхалась, а затем оттуда показались деловитые тёмные клешни. Он с интересом наблюдал весь процесс разморозки друзей-богов. Радостно обнял зашевелившегося Феоктистова:
— Здравствуй, батюшка!
Тот не сразу узнал в могучем купчине худого покалеченного ацтека.
— Мишка!!! Заматерел-то как. Старый стал! Ах ты, обормот мой милый!
Купец услужливо провел петровских морских офицеров в большой терем, отстроенной на месте старой избы. Усадил в красный угол, кликнул экономке, чтоб волокла яства. Самолично налил крепкой вишнёвой наливки. Ему уже было под пятьдесят, и бледные друзья смотрелись гораздо моложе индейца.
— Ну, как ты, Мишка? Рассказывай!
— Ну как... Пожил я годик после ухода-то вашего, да на Машке своей, кухарке значит бывшей, и обженился. На пенсию начали товары кое-какие покупать, да по деревням перепродавали. Князьям спасибо, перед чиновниками заступались, в гильдию определили. Царь-батюшка-то, Пётр Алексеич, царствие небесное, налогами своими военными всем купцам вязьменским коммерцию сильно подорвал. Вот и вышло, что на их горе-кручине я, за широкой княжеской спиной, силушку-то и набрал. Машка моя уже год как померла. Сынок Ванятка в Петербурх подался, учится в университете. А дочку Аграфену третьего месяца замуж выдал. Вот, под старость, один остался. Торгую помаленьку.
— Там они, там!!! — раздались с улицы возмущенные крики. — Сами видели, как Мишка-купец упокойников в дом провел!
Створка входной двери распахнулась от могучего пинка. В горницу уверенно вошел высокий дворянин при шпаге, с двумя взведёнными пистолями. За ним толпой ввалилось вооружённое дрекольем мужичьё. Друзья слаженно отпрыгнули, схватились за рукояти испанских клинков.
— Володька, Колька! — изумленно ахнул вошедший. Они присмотрелись и узнали возмужавшего князя Бориса Дмитриевича Голицина.
— Борька! Живой!!!
— А вы?! — вновь посуровел их бывший капитан.
— Что мы? — удивленно переспросил корабельный комиссар.
— Давно из гроба восстали?
— Да только что! Только землю отряхнули... Только я умоляю, Борька, не надо в нас стрелять. А то, правда, помрём ненароком раньше времени.
— Так вы живы?!
— А что, со стороны незаметно? То, что загара нет, ещё, по-моему, не повод для пистолетной пальбы.
— Ты вот что, Борис Дмитриевич. Выпей-ка с нами за встречу! А потом уж и вопросы свои дурацкие задавай. Двадцать лет, почитай, не виделись! — вмешался в беседу унтер-лейтенант Феоктистов.
— А ну, перекрестись! — рявкнул князь. Для убедительности прицелился из пистолей. «Упокойники» повернулись лицом к образам с зажженной лампадой, сотворили крестные знамения и отвесили поясные поклоны.
— Ну вы, ребята, и перепугали всех! Прямо ведь как с Гангутской битвы сюда... А, ладно, чего там! Наливай, что ли, Михаил Владимирович.
Озадаченные мужики переглянулись, почесали затылки, да и ретировались из купеческого дома. Опять господам чудить вздумалось!
* * *
В беседе с князем выяснилось, что Борис Дмитриевич находился в деревне по случаю очередного отпуска, даденого капитан-командору для приведения дел имения в порядок. После слабого урожая 1733 года, знойное лето 1734 вновь грозило большим недородом. Простолюдины уже голодали. Поэтому императрица Анна Иоанновна указом предписала помещикам «кормить своих крестьян в неурожайные годы и ссужать их семенами». Чем флотский офицер и занимался.
Когда съедено и выпито с купеческого стола было изрядно, а кабальеры принялись пощипывать виноград, капитан-командор раскурил трубку:
— Так как же вы здесь оказались, други?
Хронопутешественники озадачено переглянулись. Что говорить? Врать боевому побратиму не хотелось. Атсеев смущенно кашлянул:
— Батюшка, можно тебя на два слова?
Торопливо отошел вместе с крёстным и горячо зашептал на ухо:
— Владимир Игоревич, князь — весьма достойный человек! Очень о вас всё печалился, как вы спать-то легли. Может, обсказать ему всё как есть? У него батюшка в Правительственном Сенате заседает, многим помочь может, ежели беда какая. Дозволь, а?
— Ну, давай. Только покороче.
Борис покуривал с невозмутимым видом. Однако рука, словно бы невзначай, касалась рукояти пистоли с дымящимся взведённым фитилём.
— Дозволь мне сказать, ваше высокоблагородие! — с легким поклоном обратился купец. Офицер задумчиво кивнул. Михаил сжато поведал о визитах посланцев Творца Небесного, отправивших их благородий из родного грядущего к началу времен, для войны со злобными приверженцами демона Тенотчитлана. Что они, мол, успешно и осуществили.
— А за это вернувшиеся с неба мудрые люди дали им особую кровать, в которую можно лечь, проспать много-много лет и проснуться таким же молодым, как и до сна. С её помощью крёстный и его друг пытаются вернуться к себе, на много столетий тому вперед.
— Ну ты и сбрехать, Михаил Владимирович! — опешил князь. Несколько минут «переваривал» услышанное, а затем скептически ухмыльнулся:
— И как далеко вы собрались, ангелы божии?
— В XX век, в 1984 год! — грустно ответил Феоктистов.
— Это еще 250 лет значит? А что же сразу столько не проспали? — капитан-командор явно не верил рассказу.
— В нашем времени очень сложно будет добраться из-под Вязьмы в родной город. У нас ведь нет ни тамошних документов, ни денег.
— А здесь, значит, собираетесь ими разжиться?
— Да нет! Откуда здесь паспорта XX века? Просто в этом или следующем году наш Бузулук должен быть основан. А сейчас много легче добраться туда и лечь спать в окрестностях. Тогда в 1984 году нам останется лишь проснуться и пешком дойти до отчего дома.
— Бред какой-то! Хотите сказать, что сейчас легче пройти таможни? — Борис потер переносицу. Той самой рукой, что недавно сторожил пистолет.
— В нашем времени таможни останутся лишь на границах государства. А в самой стране будет всеобщий милицейский контроль. Да и деньгами там очень сложно разжиться. У нас же в стране каждая копейка на учете.
— Какие строгости!
— Борис Дмитриевич, да ты лучше пройди в сараюшку и взгляни на кровать-то ихнюю!
Вид аппарата совсем «убил» капитан-командора:
— По-моему, вы просто демоны и нежить!
— Какие же мы демоны, если Мишку в православие обратили?
На это возразить было нечего.
— Значит, не было никакого «Восточного казачьего похода»?
— Не было. Через пятьсот лет после войны со сторонниками Тенотчитлана мы откопались около гишпанского города Картахена-де-Индиас. А потом морем в Европу пошли.
— А пираты?
— Этих, действительно, топили. Ордена Карлоса III честно заработали.
— А что ж сразу-то в России спать не легли?
Феоктистов помялся:
— Как тебе объяснить... У нас про Петровские реформы каждый школьник знает. А с Полтавской победы счет викториям российским ведут. В одном ряду с Ледовым побоищем и Куликовской битвой стоит. Захотелось нам самим славу российскую строить. Тем более что Родина воевала... Вот представь, едешь ты мимо деревни Глеба, а там разбойники на усадьбу напали. Причем знаешь, что брат и дворовые сами отобьются. Проедешь ли мимо?
— Да нет, конечно!
— Ну, вот и мы не проехали. После Гангута война, конечно, ещё шла. Но уж на российскую-то сторону удача переломилась. А мы с Колькой к тому времени постарели так, что нашим родителям сейчас меньше лет будет. Вот и поторопились остаток войны, а заодно и царствие Петра I, проспать.
— Чем же это вам Пётр Великий не угодил? — насторожился Голицин.
— Да уж больно заприметил он нас, Борис Дмитриевич! Не позволил бы к Бузулуку проехать. А кабы убежали все же от царского догляду, могли просто места не сыскать, где град наш построят.
— И где ж это такой Бузулук? — все ещё хмурился князь.
— В оренбургских степях! — подал реплику Коля.
— В каких-каких степях?!
— А, блин! Оренбург-то ещё позже построят... Ну, реку Самару знаешь?
— Даже город такой есть. На Волге.
— Вот! Это на впадении в Волгу реки Самары как раз будет. А выше по течению, на впадении в Самару рек Ток, Бузулук и Домашка, скоро должны поставить крепость. Туда нам и надобно!
* * *
Помогли друзьям опять-таки деньги. У них оставалось почти двадцать две тысячи золотых испанскихпесо и ещё треть золота ацтеков в грузовом контейнере. Пять тысяч, со словами благодарности, вручили лично князю — «на устранение проблем имения» и еще пять дали на расходы, связанные с решением их вопроса в Петербурге. Борис Дмитриевич убыл, на прощание «обрадовав» кабальеро:
— Даже и не знаю, что теперь делать надобно! Службу-то офицерскую Пётр Великий бессрочной определил. Так что вам всё ещё в списках флота должно числиться. Как отсутствие столь долгое ныне здравствующих героев Гангутского сражения объяснять прикажете? Ох, и подведёте вы меня, други!
Месяц друзья жили в имении Голицыных. Тщательно покрывались загаром, охотились, тренировались, озорничали с подростками, ухаживали за млевшими от них крепостными девками, да изучали почти не дошедший до будущего богатейший крестьянский фольклор. В преданиях и быличках так тесно мешалось православие и старая тартарийская мистика, что частенько волосы дыбом вставали. Похоже, таким образом народная память пыталась отринуть вековые потоки наслаивающейся лжи. Но больше всего друзей огорчило, что потомки победоносных храбров Святослава были низведены в своём же Отечестве до положения крепостных. Почти рабов.
Умело распущенный купцом Атсеевым слух, что их благородия, хоронясь от разбойников, пришли по тайному подземному ходу и принесли семье Голицыных деньги на поддержание крестьян, быстро изменил первоначальное настороженное отношение к кабальерам. Вскоре они были желанными гостями в каждой избе. Тем более князь, действительно, часть вспомоществования истратил на закупку семян для крепостных. Да и сами друзья всегда приходили в гости с «барским» угощением и выпивкой.
Через месяц вернулся Борис Дмитриевич. После бани и лёгкого ужина расположились чаёвничать у камина:
— Могу вас поздравить! Папенька помог найти выход.
— Его ты тоже посвятил в нашу тайну? — встревожился Николай.
— Не совсем. Сказал, что двадцать лет назад мои друзья и подчинённые поехали к сослуживцу и пропали. Было известно, что на них напали разбойники. А недавно оба героя Гангутской битвы проснулись в подземной пещере совершенно не постаревшие. Папенька мне сначала не поверил. Но затем посовещался с президентом Петербургской Академии наук, и этот самый Михайло Ломоносов подтвердил, что такие случаи науке известны.
Князь достал из кармана бумажку:
— Ага! «Летаргический сон» называется. Ученый муж сей зело вами заинтересовался и жаждет лицезреть. Слухи дошли аж до императрицы. А так как семейство наше с двором в большой конфронтации, то для вас это не очень хорошо. Можно было бы обратиться за протекцией к кому-нибудь из сильных персон, но теперь государыня Анна Иоанновна этого не допустит. У императрицы методический склад ума. Пока не доищется до правды — не успокоится. Как бы не подключила Канцелярию тайных розыскных дел!
То, как князь произнёс название этого заведения, оптимизма друзьям не прибавило. А Борис Дмитриевич продолжал:
— Но, если вы в состоянии ещё сильно потратиться, можно попробовать сыграть через её фаворита, обер-камергера Бирона. Остзеец сей зело любит роскошь и имеет поистине огромное влияние на государыню. Если вам удастся добиться его благосклонности, может вступиться за вас перед Анной Иоанновной. Чем способен избавить от пытошных Тайной канцелярии... Да и сама царица к роскоши неравнодушна. Все соки из русских дворян и мужиков повытягивала! Добро бы еще война была, как при Петре-батюшке. Так ведь обидно, что государство скудеет на машкерады дворцовые, празднества, да на забавы немчур её голодраных!
Похоже, Голицыны не зря находились в опале курляндской герцогини.
* * *
Летний Петербург 1734 года встретил кабальеров дождём и холодным ветром. У присоветованного князем голландца, за небольшой процент, разменяли несколько ацтекских безделушек и оставшиеся песо на золотые червонцы с профилем Анны Иоанновны. Пошили дорогие морские мундиры современного фасона, опоясались испанскими шпагами и послали новенькие визитки королевскому фавориту.
Обер-камергер граф Бирон оказался рослым, улыбчивым мужчиной, с дородным породистым лицом. Прямую линию носа словно продлевала вертикальная складка выбритого до синевы и чуть выступающего подбородка. Чем-то он напоминал харизматичного бандита Фокса из «Место встречи изменить нельзя». Граф буквально покорял своей уверенной и подчёркнуто-официальной любезностью.
Друзья рассказали выдуманную историю «казацкого похода на Алясочку», правду о возвращении в Европу, расписали прутский поход и флотскую службу при Пётре Великом. Поведали о мнимом летаргическом сне. В доказательство поднесли ритуальное ацтекское украшение из золота. Фаворит сразу стал благосклоннее. Кликнул, чтобы принесли фламандского. Момент сложился благоприятный. Уже не таясь, всучили крупную взятку:
— Ваше сиятельство! Сделайте великую милость, походатайствуйте перед государыней о возвращении нас в артиллерию. Имеем намерение ставить крепостицы на границе с Дикой Степью.
— Что так? — совершенно искренне удивился Бирон. Явно ждал другого.
— После летаргии боязнь водная одолевает. А в степи не утонешь! С радостию ещё послужим во славу нашей преславной императрицы и Отечества. Слышали, что киргиз-кайсацкий хан Абулхаир подданства российского запросил. Так теперь наверняка крепостицы возводить будут!
— Пожалуй, пожалуй! — обер-камергер рассеянно пригубил бокал. Он, не отрываясь, смотрел на сверкающие самоцветами эфесы их шпаг. Офицеры понятливо переглянулись, и Владимир едва слышно вздохнул:
— Сии клинки из крепкой толедской стали, что славно послужили нам в Прутском походе и при Гангуте, жалованы в 1710 году самим императором гишпанским Карлосом III.Не откажите, ваше сиятельство, в любезности принять сей презент!
Глаза графа, едва он завладел дорогой шпагой, сразу заблестели:
— Боюсь, друзья, вы переоцениваете мои скромные возможности! Но я завтра же переговорю с государыней.
Ещё через неделю, на одном из императорских приемов, кабальеры предстали перед самой Анной Иоанновной. Невысокого росточка, чопорная располневшая сорокалетняя царица, чью брызжущую жажду удовольствий не мог скрыть даже толстый слой румян, цепко осмотрела бравых флотских:
— Ах, вот вы какие, соколики! А ну, подьте ближе.
С большой пристрастностью расспросила о «приключениях», умело цепляя малейшие противоречия и неточности. Большую часть «ляпсусов» Феоктистов списывал на тяжкую контузию, погрузившую их в летаргический сон. А затем применил безотказный прием: внесли подарок императрице. Небольшой сундучок занимали последние драгоценности ацтеков, щедро посыпанные золотыми червонцами. Дамы свиты приглушенно ахнули. Развесёлая жизнь двора поглощала деньги с гораздо большей скоростью, чем шло наполнение русской казны. Анна Иоанновна усмехнулась:
— Вот, шельмы! Умеют сделать государыне приятное!
А затем уже приказала:
— Обоих жду на сегодняшнем машкераде. И чтоб маски повычурнее!
Кабальеры счастливо ретировались.
— Ох, и зубастая здесь императрица! Ежели б не любовь к роскоши, почище Петра могла править! — наконец смог высказаться Николай.
— Она и так хорошо правит. Но роскошь, действительно, сильно любит.
Владимир не мог отделаться от мысли о недвусмысленности взгляда Анны Иоанновны. Очень уж по-хозяйски ощупывала глазами, распоряжаясь относительно «машкерада». Да и граф Бирон как-то заметно занервничал... Впрочем, Анна — это вам не Пётр! К тому же приревновавший фаворит может получше расстараться об их скорейшей отправке в степи.
* * *
Лишь летом 1736 года бывшие фавориты государыни капитан-лейтенант артиллерии Феоктистов и унтер-лейтенант Зубров, обзаведшиеся ещё и орденами святого Владимира 4-й степени с коронами, прибыли в выбранное место. Слияние трёх рек было очень удобно в плане обороны будущего форта, а остававшийся сухопутный перешеек давал возможность подвозить припасы в мирное время и подходить подкреплениям в случае осады. С офицерами пришла сотня яицких казаков, при четырёх небольших пушках, и торговый обоз во главе с верным купцом Атсеевым.
По берегам Самары, Домашки и Бузулука росло много лиственных деревьев. Имелись и сосны, сказывалась близость «жемчужины лесостепей» — Бузулукского бора. Деревья тут же пошли на стены и внутренние постройки. Через три месяца основные работы закончили. Пушки затащили на башни, назначили дозорных, отработали связь с соседними фортами. И отправили в Петербург депешу о выполнении задания. Новые подданные империи страдали здесь от набегов разбойных башкир, поэтому предусмотрели так же вопросы размещения в крепости местных татар и киргиз-кайсаков.
Вскоре пришлось испытать укрепление. Большая, почти двухсотенная банда напала на скотоводческие артели, пасшие коров в охраняемом междуречье. Пока разбойники уводили часть скота, пастухи погнали оставшееся стадо к острогу. Башкиры поняли свою оплошность и с визгом и гиканьем понеслись вслед.
Капитан-лейтенант Феоктистов подпустил их к самому крепостному рву, а потом самолично выпалил из пушчонки картечью. Его поддержал выстрел второй кулеврины, которую наводил Николай. Затем забухали фузеи казаков. Башкиры нестройно ответили из луков, но ни в кого не попали. Пока они, что-то громко крича и стреляя, носились вокруг рва, пушки и ружья перезарядили. Второй залп оказался менее удачным, но все же отбил у сильно поредевшей банды желание воевать. С теми же воплями, что неслись в атаку, башкиры ретировались. Коля тут же позубоскалил:
— Как по-вашему — вперёд? «Алга»! А назад? «Нет такой команды». А как вы отступаете? «Мы не отступаем. Мы разворачиваемся и — алга!»
Слышавшие его дружно грохнули хохотом.
Часть скота удалось вернуть. Потери составили одного раненого казака, да пятерых покалеченных татар. Последних притоптали свои же коровы, когда они попадали с лошадей, испугавшись пушечной пальбы.
Владимир хмуро смотрел, как пастухи дрались из-за вещей убитых:
— А что, Коль, не пора ли нам баиньки?
— По-моему, самое время!
По приказу офицеров казаки срубили плот и переправили на другой берег ещё широченной Самары анабиозную ванну. Во время пути друзья заполнили рабочий контур прозрачной речной водой. Высадившись, сразу отправили спутников обратно, «за подкреплением». А когда те достигли середины величественного волжского притока, направились вглубь холмистой гряды, протянувшейся вдоль левого берега.
«Краба» везли на прочной мощной арбе. Подчиненные встревожились, повернули обратно, но небольшой выигрыш во времени офицеры получили. Не стали далеко удаляться и остановились на первом же холме. Насколько помнили обстановку вокруг родного города, в будущем отроги Жигулевских гор почти лишатся покрова дремучих лесов, и их глиняные вершины будут возвышаться исполинскими куличами. Провожал «господ благородий» один лишь индеец.
— Прощай, Миша! На этот раз, наверное, не свидимся боле. Вряд ли ты сможешь прожить еще сто восемьдесят лет.
Ацтек молча отёр слезу. Троекратно расцеловался с кабальерами и отошел к лошадям. Аппарат начал прилежно закапываться. Друзья не видели, как купец вдруг перекрестился:
— Никто не должен знать, где спят боги!
Михаил Владимирович хлестнул нагайкой ближнего коня, а сам прыгнул прямо на молотящие дёрн керамические ножи:
— Кетсалькоа-а-а-атль!!!
Припоздавшее подкрепление обнаружило разбежавшихся лошадей, пустую арбу и взрыхленную окровавленную землю. Из неё торчали куски человеческой плоти и покорёженные остатки голландского протеза.
— От ироды, нехристи, басурманы! Подкараулили-таки их благородий!
Казаки поклялись отомстить разбойникам. Получше захоронили видимые останки убиенных и поставили им добротный деревянный крест.
* * *
В сентябре 1906 года «краб» в очередной раз выбрался на поверхность. Поморгал индикаторами и откинул крышки. Затхлая удушливая вонь наполнила ожившие лёгкие, а ветер щедро сыпанул в раскрывшиеся рты пригоршни песка. Друзья с трудом вывалились из саркофагов.
— Господи, что с нами?!
Большую поляну, на которой стоял аппарат, окружали деревья. Пахло свежевскопанной землёй и зеленью. Смрад шёл сверху. Владимир сплюнул:
— Похоже, с нами всё в порядке. Это с атмосферой что-то. Я и раньше замечал, что чем дальше в будущее, тем противнее воздух. Но сейчас...
Было ощущение, что в лёгкие засунули по мешку гнилой репы.
— Наверное, это от дыма заводов и фабрик. Перед революцией их должны были уже довольно много поставить.
Когда оба более-менее притерпелись, решили подняться на вершину. С холма развернулась панорама родного города семидесятивосьмилетней давности. Этот Бузулук напоминал большую деревню и был раз в десять меньше себя самого, памятного по детству. Возвышались лишь купола десятка церквей и храмов, зубцы водонапорной башни, несколько двухэтажных домов в центре. Кроме того, поднимались две тонкие высокие трубы. Одна жалко дымила.
— Это чего же они там жгут-то, что такую вонищу развели?
Широченная Самара была ещё полноводной. По ней шла широкая баржа, от которой к противоположному берегу тянулись тонкие нити, заканчивавшиеся небольшими фигурками.
— Бурлаки?! — ахнул Коля.
— Точно!
— А что там за флаг на барже? Похож на петровские перевязи для шпаг.
— Это, наверное, у них такой российский. Вроде, под таким «беляки» в Гражданскую воевали.
— А Андреевский куда дели?
— Я почем знаю!
— Слушай, Володь, а почему в наше время Самарка так обмелела? Вон здесь даже бурлаки по ней баржи таскают.
— Помнишь якорь в музее? Его еще руками трогать не разрешали? Так вот тот вообще был с самого настоящего корабля. А ты говоришь — баржи!
— Ну а всё-таки?
— По-моему, это как-то связано с нефтью, которую у нас тут найдут! — задумчиво ответил Феоктистов.
— А, точно! Мать говорила, что воду в скважины закачивают!
— Ладно, посмотрели на дореволюционный Бузулук, и хватит. Давай-ка сруб, что ли соорудим. Смотри — «краб» уже совсем неважно выглядит. А ему еще семьдесят восемь лет продержаться нужно.
Покоробленные, ставшие разноцветными клешни покрывали бороздки, точки, канавки и впадинки. Не в лучшем состоянии находился и корпус.
— Да, долго он не протянет!
К сожалению, меч оставался только один, и это затрудняло работу. Чтобы не отвлекаться, друзья разморозили «НЗ», заложенный ими ещё в XIII веке. Большая часть дистиллята ушла в чрево рабочего контура. А еда, как и размороженная вода, оказалась безвкусной. Зато сильно экономила время. Когда сруб был уже почти готов, на сытой лошади к хронопутешественникам подъехал чиновник Земской управы. Опасливо покосился на внушительный меч Скарролигов, которым на этот раз орудовал Николай, и представился:
— Действительный статский советник Еськов!
— Ну? — друзья продолжали заниматься своим делом.
— У вас есть разрешение на строительство? — спросил тот уже увереннее.
— Конечно.
— Я бы хотел взглянуть! — сразу осмелел чиновник. Владимир молча сунул ему золотой червонец с профилем Анны Иоанновны.
— Исчезни, крапивное семя!
Ошеломленный Еськов поспешил удалиться.
— Всё, баста! Некогда глиной обмазывать. Живо перекрываем крышу и спать! А то сейчас как вороньё налетят.
Управились дотемна и с первыми звездами включили аппаратуру.
* * *
Минуло еще семьдесят восемь лет. Отгремели революции и мировые войны, один за другим начали умирать Генеральные секретари Коммунистической партии СССР. Со скрипом «краб» пробился-таки из подземного плена. Сруб над ним разобрали на дрова осенью 1918-го, и аппаратура пострадала от проникшей в микроразъёмы дождевой и талой воды. Но всё же процесс разморозки прошел благополучно, и крышки саркофагов открылись.
— А, якорный бабай!!! — раздались оттуда злобные вопли и кашель.
— Да что же это такое? Во что эти ублюдки превратили воздух?!
На этот раз адаптация к родной атмосфере заняла не менее часа. Всё это время на ближайшем дереве неподвижно сидела маленькая неприметная синичка и транслировала «картинку» на виртуальный экран в подземном зале вербовочной резидентуры. Испуганные родственники кандидатов три недели оборудовали её мощными лазерами, под заботливым руководством Зоринки.
Младший командир довольно откинулась на спинку пневмокресла. У неё получилось! Всё получилось!!! Кандидаты вернулись в своих телах и с новыми, бесценными навыками! Практически готовыми Солдатами Сумерек. Она ещё раз полюбовалась однородными серыми лентами психограмм, лишь по краям всё ещё отливающими чистыми спектральными бликами. Затем радостно подмигнула контейнеру с душой Тальникоры.
Друзья тем временем совсем ожили:
— Коля, ты глянь на город!
Над знакомым пейзажем нависал серый полупрозрачный купол.
— Ни фига себе! Думаю, это смесь пыли и дыма — смог... Но ведь там этим дышат даже дети! Это что же за сволочи до такого додумались?! — Зубров страдальчески оглянулся на многострадальную анабиозную ванну.
— Блин! В обратную сторону, что ли поспать?
— Я тебе посплю! Пошли! — Феоктистов повернулся и щелкнул рычагом. «Краб» послушно начал закапываться.
— Ты что делаешь?!
— Через три дня вылезет. Пошли, говорю.
Друзья направились к двум мостам, видневшемся над сильно обмелевшей Самаркой. Один высокий, на серых цилиндрах бетонных опор. А рядом с ним — железобетонный, что почти лежал на воде. По пути вошли в странную деревеньку из крохотных домиков и микроскопических садов-огородов. Сначала удивленно разглядывали, а потом Николая осенило:
— Блин! Это же дачи!
На самарском пляже неестественно бледные жилистые мужчины в белых рубашках с кружевными жабо, брюках с высокой талией и ботфортах моментально привлекли всеобщее внимание.
— Артисты! Артисты! — послышались радостно-удивлённые возгласы. Но они просто прошли мимо почти голых баб, мужиков и ребятишек, ничем не выдавая своих чувств. Лишь косились на быстрые шумные автомобили. В городе практически не плутали и скоро вышли к родному микрорайону. Со смешанным чувством приблизились к панельной пятиэтажке. Только теперь её вид, почему-то, навевал уныние.
— Пошли сперва к тебе! — охрипшим голосом предложил Николай. Владимир молча кивнул. Неторопливо поднялись по лестнице. Вот и заветный этаж, знакомая дверь. Какое же всё маленькое! Звонок затрепетал давней переливчато-радостной трелью. Когда-то Феоктистов всегда замирал, услышав эту песню. Вот и сейчас сердце предательски ворохнулось в груди.
Кто-то торопливо подошел, щелкнул замок. На пороге стояла красивая тридцатичетырёхлетняя женщина. С волнением вгляделась в пересеченное шрамом лицо мускулистого сорокадвухлетнего мужчины. Её зеленые глаза широко распахнулись.
— Мама!!!
Сгробастал ручищами и блаженно застыл, не стыдясь радостных слёз. Из глубины квартиры вышла молодая мать Николая. Затем ещё долго обе ошалевшие родительницы тискали громадных седеющих сыновей. А их испуганные несовершеннолетние сёстры топтались в глубине коридора. Лишь тощий нескладный подросток радостно скакал вокруг:
— Большие и сильные! Большие и сильные! Да!!! Большие и сильные!!
Невесть как залетевшая в подъезд синичка оседлала сверху обрешетку лестничного пролета и внимательно смотрела на глазками-«бусинками» из высококачественной метрополианской оптики. До Николая, наконец, дошел смысл восклицаний Емельянова. Ведь в злополучный аппарат они забрались, чтобы стать «большими и сильными». Как подопытные собака и кошка.
— Забудь, Вовчик! Если бы не твоя Зоринка, так и сидели бы в прошлом. Самые дурацкие из всех дураков. Что припёрлись на войну аж из будущего.
— В прошлом? На войну? Вы были в прошлом?!
— А где ещё, думаешь, можно стать таким большим и сильным?
— Смотрите, смотрите! — закричала младшая Феоктистова. «Лепестки» ванны бесшумно развернулись, и рычаг времени сухо отщёлкнулся. Система была готова к новому запуску. У Емельянова аж дыхание остановилось.
«Господи, какой он еще нескладный!» — почти с отцовской нежностью подумал Кальвадосский Волк. Подошел к анабиозной ванне, выдернул из розетки электрическую вилку и сорвал её с пучка проводов. Гудение в «тюльпане» прекратилось, а Феоктистов брезгливо отшвырнул кабель:
— Вот так будет лучше!
Вовчик обиженно похлопал глазами. «Большие и сильные!» А по стеклам пятиэтажки сильно застучал летний дождь, сквозь который на полнебосвода раскинулась яркая чистая радуга.
* * *
В этот же день семьсот пятьдесят четыре года назад, в августе 1230-го (или по местному летоисчислению 6740 года от Сотворения мира) состоялось венчание двадцатиоднолетней виконтессы Шансон, леди Сюзанны, с двадцатилетним шерифом де Гринеберг. Лорд Николя, сын легендарного Кальвадосского Грома, родился сразу после убытия своего удивительного отца на завоевание Йотунхейма.
Лишившись колдовского оружия, Союз Свободных графств ухитрился не ввязаться в междоусобные войны. Обе решительные владетельницы прекрасно управлялись со своими феодами. Меньшая часть рыцарей Нормана не выдвигала к ССГ территориальных претензий и чтила память их мужей-ванландцев, сумевших завершить Троянскую войну. А большинство, лишенное моральных препон, элементарно боялось непобедимой и безжалостной Волчьей Стаи. Ведь почти всех дружинников и казаков Кальвадосские рыцари предусмотрительно оставили в гарнизонах Союза.
Вот сватались рыцари к обеим вдовушкам массово и разнообразно. Очень уж заманчиво казалось присоединить к своей захудалой вотчине одно из процветающих графств. Но после своих невероятных мужей ни леди Сусанна де Шансон, ни леди Эммилия де Гринеберг уже никого не могли воспринять всерьёз. Наоборот — чем дальше, тем откровеннее презирали.
Без кипучей деятельности сгинувших в море друзей, феоды постепенно разъединились и превратились в обычные графства. Шансоном владел старший сын Феоктистова, лорд Ратибор, а Гринебергом единственный законнорожденный сын Зуброва, лорд Николя.
И вот теперь, свадьбой младших детей земли ванландцев вновь объединялись! На этот раз — кровными узами. По случаю бракосочетания закатили невиданный пир, на который, наконец-то съехались все семьи родов Шансон и Гринеберг: лорд Ратибор с женой и тремя детьми, виконт Андрей с супругой и дочерью, леди Рита с мужем-графом и двумя сыновьями. Прибыл даже сэр Людомир де Каркас с семейством. Побочная ветвь Кальвадосского Грома расцвела в Лангедоке аж семью ребятишками.
Заметно постаревшая леди Сусанна быстро утомилась. Она оставила молодых веселиться и поднялась на донжон. Каменная смотровая площадка была сплошь залита водой, хотя июньский ливень уже почти закончился. Продрогший часовой предложил вдовствующей графине свой плащ, но та отстранила его. Задумчиво облокотилась о мокрый зубец башни. Хлынувшие в разрыв туч лучи высветили над Гринебергом огромную яркую радугу. И почему-то у женщины больно и сладко, как в юности, заныло сердечко.
Словно всё-таки получила какую-то, так и оставшуюся ей непонятной, весть от ушедшего в море любимого.