В Голландии все трое произвели настоящий фурор. Раз двадцать испанские кабальеры русского происхождения рассказывали на балах и приёмах выдуманную и реальную историю приключений. Сами уже почти поверили в неё, придумав множество дополнительных подробностей. Они раздали почти все трофейные пистолеты и около ста тысяч песо на презенты влиятельным лицам, обросли кучей поклонников и, по обычаю XVIII века завели по нескольку любовниц. А между делом перезнакомились с представителями так называемой «русской миссии».

В основном в Амстердаме учились молодые отпрыски известных боярских фамилий. Почти все свысока смотрели на «безродных казаков», шпагой добывших гишпанское дворянство. Но это не мешало им весьма буйно прожигать жизнь в обществе кабальеров. Науки же как таковые, недорослей практически не интересовали. Отправка за границу для детей боярских была чем-то вроде ссылки, куда невесть за что отправил злой царь.

Более друзьям понравились прилежные и восторженные князья Голицыны, двоюродные братья Петр и Борис, что приходились племянниками губернатору Риги. Любознательные смелые пареньки составляли приятное исключение из общей массы недорослей. Было и ещё пять юношей из небогатых семей, которые вошли в их наиболее любимую компанию. Эти ребята тоже прибыли на учебу по приказу Петра I. Но жили не на средства родителей, а на небольшое «царёво жалованье». Зато учились прилежно и всё схватывали на лету. Кабальеры ссудили их деньгами и почти неделю, покуда прибывший из Дании русский посланник князь Долгорукий составлял дипломатическую почту, помогали приобщаться к светской жизни Амстердама.

— Вам, други, скоро офицерами служить России-матушке. Дворянами станете! А это ко многому обязывает, знаете ли. Нельзя чтоб всякое боярское быдло тупое над сиволапостью вашей смеялось!

Наконец, в порт вошел русский фрегат «Святитель Николай». На гафеле развевался Андреевский флаг, а из портиков торчали новехонькие пушки. Правда, взглядом бывших корабелов друзья отметили, что древесина бортов была сырой, отчего фрегат слишком грузно сидел на воде. Но у столпившейся на пирсе компании «школяров» на ещё детские глаза всё равно навернулись взрослые слезы гордости за державу. Лапищи кабальеро охватили товарищей:

— Эх, други! Вот она, сила рассейская. Придет время — ох и врежем же мы по Карлушке!!!

Новый, 1711 год, из-за многих формальностей и срочных дел русской миссии, пришлось встретить в пути, во время длительной стоянки в Дании. Но 3 января «Святитель Николай» с группой иностранных и русских дипломатов, кабальерами, ацтеком и анабиозным аппаратом на борту, наконец, вышел из гавани Копенгагена и взял курс на Санкт-Питерсбурх.

* * *

Зимняя молодая столица показалась друзьям ослепительно красивой. Небольшие изящные каменные здания занимали центр, расходясь вдаль от набережной. Окраины же составляли просторные деревянные дома и лабазы. Под тонким, тающим снежком угадывались распланированные участки строительства. Во многих местах били сваи, клали стены. Питерсбурх ещё строился. В порту стояло девять кораблей с различными европейскими флагами. Среди пузатых купеческих посудин хищными обводами и количеством пушек заметно выделялся новенький британский корвет.

Прибывших, не мешкая, провели к государю. Учебники истории не врали: рост Петра I, действительно, приближался к двум метрам. Царь имел широкие плечи, усы щеточкой и гладко выбритый подбородок, над которым нависали пухлые, словно постоянно надутые щеки. Но на вид тридцативосьмилетнему самодержцу было за пятьдесят. Очевидно, сказывались злоупотребления и нервный характер работы.

А, может, прав был один из недорослей! Как-то, ещё в Копенгагене, на загульной пирушке сын боярский рассказал по секрету о подмене царя. Поехал, якобы, молодой Пётр Алексеевич лично в «великое посольство» в Европу, под видом одного из князей. Да в Россию-то и не вернулся. Прибыл же вместо него совсем другой человек, постарше. С полностью обновившимся составом «посольства». И почти сразу после этого Московия вступила в абсолютно чуждую войну за «испанское наследство». А царь начал свои жестокие проевропейские реформы.

Одет самодержец российский был в тёплый зелёный камзол военного покроя, на лацкане которого сверкала единственная бриллиантовая звезда ордена св. Андрея Первозванного. Владимиру не понравились глаза государя. Сначала никак не мог понять, в чем дело. А когда догадался, едва не хлопнул себя по лбу! В них горело то же безумие, что и у Тальникоры, протягивавшей вырезанное сердце жреца. Фанатичная одержимость идеей.

Выслушав послов-кабальеров, Пётр I вскрыл пакет письма императора Карла III. Быстро пробежал глазами и пытливо взглянул на друзей:

— Ну-ка, сказывайте свою историю!

Феоктистов уже привычно живописал «казачий поход».

— Вона как! — глаза царя нехорошо сверкнули. — Значитца, ещё дальше Хабарова пойти удумали... Молодцы, за это люблю! А земли те помните?

— Помним, государь.

— Есть ли там руды полезные, леса, пушнина да прочие богатства? Сколь воинственны туземцы?

— Всё есть, государь! И богатства, и звери, и рыба. Только дорог нет, а потому средства немалые на освоение земель требуются. Туземцы, при вооруженном догляде, не особо опасны. Алясочку же освоить будет сложнее.

— Ну, добро, это потом. Есть дела поважнее. Струги сами ладили?

— Сами, государь.

— Значит и корабельное дело знакомо, и пушечное, и на море славные виктории одерживали?

— Кое-что удалось! — скромно кивнул Феоктистов. А подсознание выдавало и выдавало тревожный сигнал. «Господи, да что он на меня так пялится? Как пират на кусок золота. Даже нет, ещё хуже...»

— Ну, гишпанские побрякушки вижу. А на деле чем сказ подтвердишь? — прищурился Пётр I.

По знаку Зуброва, Чочоколон вкатил резную тачку с содержимым одного из грузовых контейнеров «краба»: золотым диском Солнца, на котором танцевал Кетсалькоатль; украшениями, изготовленными ацтекскими умельцами; парой ритуальных чаш, сотню лет назад заменивших друзьям вёдра. Там же находился лук, колчан со стрелами и пять дротиков, чьи жала недвусмысленно отливали жирной желтизной. Сверху покоились несколько пистолей и бережно свернутый «Весёлый Роджер». Царь развернул чёрный пиратский флаг, придирчиво осмотрел и неопределенно хмыкнул:

— Имея деньги, всё это можно и в Европе купить! А вот из пушки со ста саженей куда попадёшь?

— Пушка будет стоять на земле или на орудийной палубе? — деловито осведомился Феоктистов.

— На палубе! — задорно оскалился Пётр Алексеевич.

— Ядром в бочку попаду.

— А в бочонок?

— Ежели его на берегу поставить.

— А ну пошли!

Вместе с придворными поднялись на борт «Святителя Николая». На пирсе установили двадцативёдерный бочонок. Хотели пустой, но кабальер укорил:

— Так это ж никакой зрелищности! Фейерверками, что ли, набейте!

Царь поддержал, и Феоктистов порадовался удавшейся хитрости. Теперь не только прямое попадание, но и близкий взрыв ядра мог вызвать детонацию фейерверков. Впрочем, зря мандражил. Качество корабельного пороха он уже изучил. За время пути даже пару раз выстрелил с разрешения капитана в открытом море: просто тренировался и приветствовал встречного голландца. Пушку, для зрелищности, вытащили на верхнюю палубу. Затем, кабальер не спеша выбрал приглянувшийся картуз, подходящее по весу ядро и тщательно зарядил. Фрегат стоял на якоре в русле Невы, и его практически не качало. Условия для стрельбы почти идеальные.

Вокруг столпились придворные, недоверчиво поглядывая на небольшой бочонок, выставленный в добрых двухстах метрах. «Ерунда! Тут и полутора кабельтовых не наберется!» Владимир тщательно прицелился, отстранился от станины и поднес фитиль к пороху на запальном отверстии. Шу-ух... Ба-бах!! Ещё не смолк грохот выстрела, а впереди уже дробно рванули фейерверки, огненными струями разлетаясь пл сторонам. Зрелище было великолепным!

— Ай, молодец! Дай я тебя поцелую! — сгробастал царь довольного канонира. Смачно засосал в губы, оглаживая ладонями могучую спину.

«Вот оно!» — пришла запоздалая мысль. «Реформатор-то российский, оказывается, и к мужикам неравнодушен!.. Блин, только бы в постель не потащил. Я же сблюю, прежде чем в рыло заеду!»

Опасения оказались не беспочвенны. Сначала Пётр I весьма ощутимо благоволил к обоим, чуть ли не ежечасно обнимал и с удовольствием слушал рассказы. Без обязательного прохождения службы рядовыми в гвардейских частях именным указом присвоил гишпанским дворянам первые офицерские чины артиллерии — инженерских фендриков. Ближайший сподвижник и фаворит государя, светлейший князь Ижорский Александр Меньшиков, даже начал слегка ревновать к ним любимого самодержца.

Но на одной из ассамблей, своеобразном светском рауте, где знать вела беседы и развлекалась, история разрешилась. Петр Алексеевич отозвал Николая от группы травящих анекдоты и потягивающих шампанское офицеров и приказал помассировать ему ноги. Деваться было некуда, и фендрик поднялся с царём в одну из специальных спаленок. Массаж-то он сделал, а вот всё остальное — отказался. Причем так грубо, что вышел с кровоподтеками, а государь-реформатор с двумя сломанными рёбрами.

Новых артиллерийских офицеров тотчас отправили в армию генерал-фельдмаршала Шереметева, где они получили под команду по четырёхпушечной батарее. В составе тридцативосьмитысячной группировки оба инженерских фендрика выступили в турецкий поход, навстречу почти двум сотням тысяч осман и крымских татар, месяц назад переправившихся через Дунай. 4 июня 1711 русские войска года перешли Днестр.

* * *

— Ваше благородие! — обратился к Феоктистову бывший Чочоколон. — Курить хочу, мочи нету!

— Ну слезь с передка, да дыми, горе моё! Вон за стремя возьмись.

В первые же дни Владимир рассказал ацтеку свою историю:

— Никакие мы не боги, Чочоколон! Самые простые люди, только жили когда-то в будущем. Теперь вот домой возвращаемся. К нам туда прилетали мудрецы, по воле которых мы попали на много лет назад. Когда и прадедов-то наших ещё не родили. Начали жить недалеко от той страны, где тебя в плену держали. А потом нас сманили поучаствовать в захвате острова, населённого великанами. Так как к тому времени сделали мы очень мощное оружие.

Он показал индейцу уже бесполезный револьвер. (Последние патроны расстреляли ещё при освобождении семьи де Ламейна. А заново снарядить было нечем — тут ещё не додумались до капсюльного воспламенения).

— Но не успели мы до тех великанов дойти, как подельники наши сами на нас кинулись. Да ещё и штормом накрыло. Многие потонули. Кто уцелел, вынуждены были плыть на твою родину. Предки ацтеков нас кто за Кетсалькоатля с товарищами приняли, а кто за дьяволов. Так что пришлось воевать. В результате сторонники Пернатого Змея победили приверженцев Тенотчитлана. А потом опять прилетели те самые мудрые люди с неба и дали кровать, с помощью которой можно спать много-много лет, чтобы когда-нибудь проснуться у себя дома. В своём времени.

— Значит ты — посланец Кетсалькоатля! Мудрые люди послали тебя вместо него для восстановления нарушенных заповедей Пернатого Змея! — неожиданно сделал Чочоколон собственный вывод.

— Тут скорее не в мудрых людях дело, а в Провидении. Так угодно Богу!

— Это той Святой Троице, которой вы с Серниколькальвогрота поклоняетесь?

— Ну... Да!

— А мудрые люди тоже ей поклоняются?

— Не знаю! — честно ответил Владимир. Так друзья неожиданно обратили в православие закоренелого язычника, который решил славить бога своего господина. А также вместо фанатичного раба приобрели преданного друга. При крещении Феоктистов стал крёстным отцом индейца, в результате чего Чочоколона нарекли «Михаилом Владимировичем Атсеевым».

Но и после этого ацтек не захотел расставаться. С благословения крёстного «забрился» в солдаты и стал у него бомбардиром. Единственное, что не нравилось Владимиру — исступленная страсть индейца к табаку. Он не расставался с трубочкой. Даже когда ехал на зарядных ящиках с порохом. В качестве командира батареи Феоктистов часто приходил в ужас, ежесекундно ожидая взрыва, и чуть не пинками сгонял курильщика с опасного места.

* * *

Во время прутского похода было очень туго с провиантом. Войсковая казна не имела достаточных средств, а на письменные просьбы Шереметева о денежном вспомоществовании на закупку Пётр I благоразумно отвечал, что высылка одних лишь денег опасна ввиду близости неприятеля. Царь сам поспешал вслед армии генерал-фельдмаршала, с дополнительными силами и фавориткой Екатериной Скавронской. Обещал догнать на реке Прут.

Не оправдывались и надежды царя на всестороннюю поддержку со стороны населения Молдавии (с господарем которой ещё в апреле им был заключен секретный договор). К армии московитов крестьяне, в целом, относились благожелательно. Но вот создавать своё ополчение и совместно выступать против осман не спешили. Страна была опустошена саранчой, отчего собрать достаточное количество фуража и продуктов не удавалось.

Артиллеристам Зуброва и Феоктистова было чуть легче. Инженерские фендрики прикупали сено и овёс для тягловых лошадей, крупы и мясо для солдат за личные деньги. Было забавно смотреть, как даже самые бедные молдаване с удовольствием отдавали последнее, увидев блеск испанского золота. Тем более фендрики почти не торговались. Зато и спрашивали с подчиненных намного строже. Даже в пути устраивали занятия по изготовке пушек, заряжанию и отработке вспомогательных элементов, учили основам стрельбы, «копейному бою» штыками, следили за внешним видом солдат.

23 июня Пётр I с двумя дивизиями, гвардией и тяжёлой артиллерией переправился на западный берег реки Прут, где к нему присоединился молдавский господарь Дмитрий Кантемир с шестью тысячами лёгкой конницы, вооружённой луками и пиками. 24 июня 1711 года они благополучно соединились с армией Шереметева. 27-го отпраздновали вторую годовщину Полтавской победы, в честь чего палили из ружей и всех шестидесяти пушек. А 30-го Пётр I направил в Валахию полки генерала Ренне и бригадира Чирикова, усиленные конницей, с задачей захватить турецкие запасы фуража и провианта, якобы рассредоточенные без охраны по деревням у города Браилова. Данной акцией царь намеревался ещё и принудить осторожного господаря Валахии Константина Брынковяну (с 1709 года тайно просившегося под его скипетр), открыто встать на сторону московитов и подтолкнуть к антитурецкому восстанию. Основные силы армии Петра I также перешли Прут и направились вслед рейдерам.

* * *

7 июля 1711 года полк генерала Януса, двигавшийся передовым, напоролся на переправлявшихся через реку янычар — элитную пехоту турок. Завязалась ожесточённая перестрелка. Но Пётр I приказал авангарду убыть на соединение с армией Ренне и передать его указание спешно вернуться с собранным провиантом. Однако, отбиваясь от осман, полк лишь отступил к основным силам. Под звуки приближавшегося боя всю пехоту выстроили плотной линией и усилили пушками. Перед строем набросали спешно наделанных деревянных противокавалерийских рогаток. Открыли солдатам Януса проходы, а преследующего врага встретили шквалом огня.

При виде бегущих пехотинцев в русских зелёных камзолах Феоктистов лично проверил наводку. Дождался, пока последний запыхавшийся боец в сбитой на затылок треуголке проскочит линию, и взмахнул шпагой. Батарея дала залп. Тут же гулко ухнули пушки соседей. Большая часть ядер ударила под копыта визжащей и стреляющей турецкой конницы, смешала её «лаву» взрывами. Над головой артиллеристов запели ответные пули, посыпались татарские стрелы. Вскрикнул один, второй... Но уже бухнул залп фузей и ружей пехоты. Вражеский огонь сразу ослаб. Пушки тем временем зарядили картечью, и ей окончательно отбросили османов.

— Давай! Бей!!! — в привычном опьянении схватки орали инженерские фендрики. — Чуть выше! Ядрами! Пли!!!

Всё больше раненых лошадей и людей в островерхних шлемах и ярких халатах бестолково кувыркались под копытами отступающих. Сквозь грохот пальбы доносились визгливые гортанные крики.

— Не нравится, суки!!! Вот вам за Азов, вот вам за флот!

Сипахи (тяжёлая конница) и татарские всадники перегруппировались. С визгом рванули на прорыв в другом месте. Но и там русские меткими ядрами, картечью и пулями отбили атаку. Враги несли большие потери, но раз за разом отважно бросались в бой. Лишь к вечеру их ярость поутихла, и огромное войско расположилось лагерем на горе. В сумерках та заискрилась тысячами пятнышек от костров. Общая численность осман до начала баталии составляла сто девятнадцать тысяч шестьсот шестьдесят пять турок и около семидесяти тысяч татар (иррегулярных акынджи). Им противостояло тридцать восемь тысяч двести сорок шесть русских, почти не имевших фуража и провианта. Да ещё и лишившихся всей конницы, отосланной с генералом Ренне.

На ночном совещании у царя приняли решение отступить. Рано утром армия Петра I двинулась назад, вверх по течению Прута. Сипахи и акынджи бросились в погоню, но их вновь встретили слаженные меткие залпы. К 9 июля, непрерывно отбивая атаки турок и татар, достигли местечка Новое Станелище. Приткнули к реке остатки обоза с жёнами офицеров и вновь развернулись в линию. К вечеру подтянулись янычары и артиллерия. Менее чем в версте выстроились в боевой порядок. На противоположном берегу Прута тоже появились всадники осман и союзные им запорожские казаки.

Сказалось моральное и физическое истощение трёхдневного боя. Даже выносливые друзья начинали посматривать затравленно. Жара и недостаток провианта угнетали. Но артиллеристы дисциплинированно выкатили пушки на указанные места и начали готовиться к отражению очередной атаки. Прежде всего, следовало обложить позиции орудий мешками с землей.

— Ваше благородие! — обернулся к Феоктистову заряжающий Иван Лопатин. — Может хоть, за водицей кого пошлете? Мочи нет!

— Мишка! Атсеев! Два ведра в зубы, и бегом за водой!

Индеец послушно метнулся к обозу с парой кожаных бурдюков. Вдруг позиции янычар окутались дымом. Долетел грохот выстрелов и свист ядер.

— Отставить! — крикнул офицер. Но ацтека уже подбросило взрывом.

Инженерский фендрик в отчаянии схватил себя за лицо. Затем, словно выпав из реальности, надолго припал к открытому прицелу пушки. Янычары и конница ожесточённо атаковали русскую линию. Солдаты успели насыпать перед собой лишь небольшие земляные бугорки, слабые наметки будущего редута, из-за которых начали споро палить по османам. Орудия жахали со всей возможной скоростью, и взрывы ядер то и дело расцвечивали берег.

Наконец Феоктистов тоже выстрелил. Проследил полет своего ядра и радостно заорал вместе с остальными артиллеристами — прямым попаданием разбило вражескую пушку! Но тут уже в него ударила стрела. Оперённое древко глубоко вонзилось пониже правой ключицы, пришпилив к телу перевязь шпаги. Офицер пошатнулся, схватился за основание раны. Камзол под рукой начал набухать кровью. Инженерский фендрик медленно поднял на канониров побелевшее, но совершенно спокойное лицо:

— Стреля-ять!!! Вашу мерихлюндию... Лопатин, командуй!

С удовольствием отметил, что крови во рту нет. Значит, лёгкое не пробито. Жаль, кончилась «каменная кожа»… Батарея тем временем палила в прежнем ритме. Иван орал за двоих и воинственно размахивал банником. Молодец! Так, стрелу придётся вытащить с другой стороны, иначе слабо закреплённый наконечник останется в теле. Вот уж не думал, что пригодятся рыцарские навыки! Решительно рухнул оперенным концом на зарядный ящик. Жало вышло из спины, но сам Владимир потерял сознание.

— Блинов! — заорал Лопатин. — Живо помоги их благородию!!!

Раз за разом накатывались конница осман, но нигде не могла повредить русскую линию. Наконец, отступила. Всю ночь не умолкали сто шестьдесят вражеских орудий, позволяя янычарам оборудовать свои позиции ретраншементом.

Владимир очнулся, когда атаки всадников уже прекратились. Стрелы в теле не было, а рану закрывала добротная повязка. С трудом встал и пошёл искать друга. Но тела Михаила на месте падения не оказалось. Что само по себе радовало. Значит — жив, скорее всего! Пока всем было не до убитых. А вот раненых стаскивали к фельдшеру. Догадка оказалось верной. Ацтек с сильным жаром лежал в обозной повозке. У него отсутствовала правая рука выше локтя. Подошёл усталый окровавленный медик:

— Здравия желаю, ваше благородие! Как рана?

— Здравствуй, Семёныч. Хорошо. Но что ж ты крестника-то моего так?

— У турок спросите. Я лишь обрезал, чтобы заражение не пошло.

Фендрик положил кисть на горячий лоб Михаила, и тот открыл глаза:

— Кетсалькоатль! Я хорошо сражался?

— Отлично, Чочоколон! Поспи, дружок. Бог даст, поживём ещё.

Османы прижали московитов к реке, обложили полукругом полевых укреплений и артбатарей. Сто шестьдесят орудий непрерывно вели обстрел. Экшинджи (строевые янычары) предприняли новую атаку, но опять были отбиты с большими потерями. Однако положение армии становилось критическим. Огнеприпасы оставались, но в ограниченном количестве. Продовольствия не было. В случае затягивания осады армии грозил голод. Помощи ждать не от кого. Господарь Брынковяну так и не появился. А в лагере выло множество офицерских жён, отчего сам Пётр I временами приходил в отчаяние.

На утреннем военном совете царь принял решение предложить турецкому султану мир. В случае отказа — сжечь обоз и прорываться «не на живот, а на смерть, никого не милуя и ни у кого не прося пощады». Визирь Балтаджи Мехмед-паша вместо ответа приказал возобновить атаки. Однако экшинджи, потерявшие уже до семь тысяч янычар, заволновались и подняли ропот. Султан, мол, желает мира, а визирь против его воли шлёт войска на убой!

Теперь это были уже не те дисциплинированные и отважные воины, что создавали славу Блистательной Порты. Боевых «рабов султана» выращивали из девширме — «налога кровью», что ещё с золотоордынских времён взимали с христианского населения, и воспитывали как членов исламского духовно-рыцарского ордена. Но теперь члены элитного корпуса янычар всё более становились консервативной политической силой, грозой престола и вечными и непременными участниками дворцовых переворотов.

Тем временем генерал-фельдмаршал Шереметев послал визирю второе письмо, где, кроме повторного предложения мира, высказал угрозу перейти в решительный бой, если ответа не последует. Балтаджи Мехмед-паша, обсудив с военачальниками положение, согласился заключить перемирие на сорок восемь часов и вступить в переговоры. В итоге 12 июля 1711 года был подписан Прутский мирный договор, а 13-го, в шесть часов вечера, оставшиеся московиты в боевом порядке, с распущенными знамёнами и барабанным боем, выступили к Яссам. Турки даже выделили Петру I свою кавалерию для защиты армии от разбойничьих набегов татар.

Россия была вынуждена вернуть османам крепость Азов, разорить Таганрог и другие города, возведенные было на завоёванных приморских землях, и уничтожить свой Азовский флот. Кроме того, Пётр I вывел войска из Польши и обязался не вмешиваться в польские и казацкие (запорожские) дела. Также ему надлежало свободно пропустить в Швецию укрывшегося у султана Карла XII. На время исполнения этого договора русский вице-канцлер Петр Павлович Шафиров и сын генерал-фельдмаршала Шереметева оставались у турок как заложники.

* * *

После возвращения из Прутского похода российский государь долго не мог избавиться от душевных терзаний. Как же глупо получилось! Сам завёл небольшое войско далеко на чужбину, без должного обеспечения. Поверил слухам и обещаниям прихвостней, что местное население радостно примет русских как освободителей. Он фактически повторил ошибку Карла XII! Тот тоже переоценил реальную власть украинского гетмана Мазепы и вошёл с войском глубоко в Малороссию! Теперь же Пётр получил свою «Полтаву».

Впрочем, во всём был положительный момент — Турция всё же вышла из войны. А устранение южной проблемы развязывало русскому царю руки. Можно вернуться к проблеме господства шведов на Балтике!

На очередном спуске корабля, каждый из которых государь превращал в грандиознейший праздник, Пётр I вновь обратил внимание на кавалеров испанских орденов. Ему уже донесли об их отваге и меткости в Прутском сражении, но решения по «строптивцам» пока не было. Люди для царя-реформатора всегда были лишь инструментами для достижения великих целей. И обращался он с ними соответственно. На этот раз отозвал Владимира:

— Доволен ли службой, фендрик?

— Вполне, ваше величество. Хоть сейчас готов в новый бой.

— Это хорошо! А как ты к своему царю относишься?

— С величайшим уважением, государь!

— А любишь ли меня?

— Как отца родного.

— Готов ли сделать всё, что я прикажу? Выполнить любой мой приказ?

Владимир посмотрел в заблестевшие нездоровым азартом глаза.

— Если в приказе том нет урона чести дворянской, и служит он токмо к укреплению славы Российской, то любой сполню, батюшка!

Что-то в голосе фендрика не понравилось государю:

— Ишь, распетушился! «Урона чести дворянской, к славе Российской...» А вот прикажу живот за меня положить?

— За Отечество умру с радостию!

— А за меня?

— За Веру, Царя и Отечество! — бодро отрапортовал артиллерист.

— Ну, ну... А на флот хочешь пойти?

— Только прикажи, государь.

— А вот и приказываю! Корабль сей получает капитан-лейтенант князь Голицин. Пойдешь под его начало, ведать орудиями. Жалую чином унтер-лейтенанта Флота Российского! А дружка твово, Кольку, назначаю на фрегат корабельным комиссаром.

— Служу Царю и Отечеству!!! — гаркнул Феоктистов. Пётр I с сожалением оглядел щеголеватую крепкую фигуру в зеленом суконном камзоле и красных гетрах, поправил на груди трехцветную перевязь шпаги:

— Люби царя больше своей жизни, унтер-лейтенант, и он тебе этого никогда не забудет!

Зубров получил флотский чин, равный прежнему артиллерийскому, а вот Феоктистова царь на одно морское звание повысил. А ежели посмотреть относительно сухопутного ранжира, то одно он даже и «перепрыгнул».

* * *

Капитаном фрегата «Надежда» оказался тот самый молодой князь Борис Дмитриевич Голицын, с которым друзья познакомились в Амстердаме. Он очень обрадовался их назначению в экипаж и принял самое деятельное участие в судьбе Михаила Атсеева. Индейца перевезли на жительство в одно из его имений под Вязьмой, где выделили дом с кухаркой и положили полный инвалидский пенсион. При этом учитывалось не столько физическое увечье, как то, что «инвалидами» на Руси называли ветеранов войны.

— Поезжай, Миша! — напутствовал ацтека крёстный. — Вот ещё немного повоюем и приедем к тебе. Ты, главное, жди да духом не падай! Да, а «кровать» нашу там береги, аки зеницу ока свово.

Последующие три года прошли в напряженной подготовке и проведении отчаянных морских баталий. В 1713 году русские войска с помощью флота заняли города Гельсингфорс и Або, оттеснив войска Карла XII к западным границам Финляндии. А в конце июня 1714 году встретились с основными силами шведского флота у мыса Гангут полуострова Ханко. Государь Петр I, выступавший под привычной личиной шаутбенахта (первое адмиральское звание Флота Российского) «Пётра Михайлова», лично повёл Балтийский гребной флот из девяноста девяти галер, скампавей и вспомогательных судов с пятнадцатитысячным десантом для усиления гарнизона Або. Причём, наиболее подготовленная часть экипажа фрегата «Надежда» также была привлечена к участию в данной десантной операции. Её моряки вошли в артиллерийские расчёты и парусные команды семи судов. У Ханко путь гребному флоту преградила группировка адмирала Ваттранга из двадцати девяти более «тяжёлых» парусных вымпелов шведов: пятнадцати линейных кораблей, трёх фрегатов, двух бомбардирских кораблей и девяти галер.

Не вступая в бой, в узком месте перешейка русские организовали переволок, позволивший бы им обойти главные силы неприятеля. Но туда тотчас выдвинулся отряд из десяти шведских кораблей, под командованием контр-адмирала Эреншельда. Вот это-то разделение сил, а также установившееся 26-го безветрие, лишавшее парусные суда подвижности, и решил использовать царь Пётр. К 27-му июня двадцать три русских галеры, успевшие прорваться морем вне досягаемости пушечного огня шведов, атаковали у мыса Гангут выгнутую линию кораблей Эреншельда, которая обеими концами упиралась в острова.

Гребные суда шустро разворачивались на мелководье пушками друг к другу и молотили из всех имевшихся стволов до тех пор, пока противник не загорался и не начинал тонуть. Кроме того, русские применили элементы сухопутной тактики: основной удар нанесли по центру эскадры, а затем, в результате умелых манёвров, прорвались к фланговым кораблям противника, не позволяя им задействовать всю свою артиллерийскую мощь. Галеры быстро пошли на абордаж, прорвавшись и к адмиральскому флагману шведов — восемнадцатипушечному праму «Элефант». Царь лично участвовал в рукопашной, отважно увлекая за собой моряков.

Почувствовав удар в борт врага, почти оглохший от пушечной пальбы унтер-лейтенант Феоктистов выхватил толедскую шпагу, подарок Карла III:

— Вперед, братцы!!! На аборда-а-аж!!! Задавим свеев!

Подавая пример своим канонирам, бросился на верхнюю палубу. Корабли уже сцепились крючьями и запутались такелажем. Моряки с обоих галер перемешались и исступленно дрались пиками, саблями и мушкетами. Прибытие артиллеристов пришлось как нельзя кстати. Противника оттеснили на бак, вытащили на руках два трёхфунтовых фальконета и шарахнули из них по толпе картечью. Немногих уцелевших после этого шведов уже достаточно легко сбросили в море.

Оставив абордажную команду и часть канониров под руководством корабельного комиссара добивать пушкарей неприятеля, унтер-лейтенант с остальными вернулся на орудийную палубу. Вовремя! По левому борту шёл прам с частично сбитыми мачтами и побитым корпусом. Раненый, но смертельно опасный, артиллерийский корабль расправился с двумя русскими галерами и шёл на выручку своим шхерботам.

— Прямо под форштевень, пли!!!

Унтер-лейтенант первым выстрелил из единственной восемнадцатифунтовой пушки, давая целеуказание попаданием. Через портики канониры увидели разрыв ядра прямо под гребнем, составлявшим нос шведской громады. Торопливо навели остальные восьми- и шестифунтовки, вразнобой забухали. Им вторили фальконеты. Ещё несколько ядер проломили форштевень и взорвались внутри. Приблизившийся прам стал зарываться носом, попробовал развернуться для ведения огня пушками правого борта.

— В первую треть корабля, под ватерлинию! Пли!!!

Русский залп, ещё более меткий из-за сократившегося расстояния, буквально разорвал носовую часть огромного парусника. Вода с рёвом хлынула в пробоину, а наклон корабля, получившийся из-за совершения разворота, не позволил мощным пушкам шведа выстрелить прицельно.

— На аборда-а-аж!!!

Вокруг, в путанице парусов, снастей и обломков рей, на студеных волнах барахтались и отчаянно орали пытающиеся спастись шведские и русские матросы, Большей их части так и суждено было утонуть, не дождавшись помощи. Битва при Гангуте продолжалась. Хотя исход её уже был ясен... В результате сей славной виктории русская эскадра захватила все десять кораблей и командующего вражеским отрядом, адмирала Эреншельда. Шведский флот лишился численного превосходства на море и вынужденно перешёл к обороне.

Через месяц друзья скромно отметили фактическое сорокалетие Владимира и «обмыли» первые русские награды. Унтер-лейтенант Феоктистов «за умелые действия, способствовавшие захвату шведского прама», получил орден святой Анны 2-й степени с бантом и короной. А корабельный комиссар Зубров, ещё не отошедший от контузии, «за героические действия во время Гангутской битвы» — святого Станислава 4-й степени с мечами. Юбилей навел Владимира на философские мысли:

— Слушай, Николкин! Слышал, что царь за Гангутскую викторию в вице-адмиралы произведён?

— То же мне, новость! В Адмиралтействе третий день все пьяные.

— Да я, собственно, не о том. Тебе не кажется, что Пётр Алексеич наш просто псих? Лично на абордаж лезет… Не царское же это дело! Да и вообще. Давно ведь отвоевал всё, что хотел. Флоту карлушкиному хребет сломал. А войне всё конца и края не видно... В XX век нам совсем, что ли, стариками возвращаться?

Коля ухмыльнулся:

— Предлагаешь демобилизоваться?

— Ага! Можно прямо сейчас и уехать. У Борьки отпуска возьмем. Пока с галеры, слава Богу, списали, а «Надежда» всё ещё в ремонте. Когда поймут, что пропали, Борису просто других офицеров дадут.

— А как это мы пропадем? — слегка захмелевший Николай, потёр уши, пытаясь срочно протрезветь.

— Да как! Очень просто. На разбойников спишут.

В первой четверти XVIII века лихие люди всё так же зело озорничали в Московии. Приходилось даже масштабные войсковые операции проводить.

— Чего там, рапорт на отпуск надо писать?

— Да, вроде.

— У меня чернильница и перья где-то на подоконнике были. Поищи!

Всё прошло как нельзя лучше. До Вязьмы друзья добрались без особых приключений. Вызнали, где живёт инвалид Прутского похода Михаил Владимирович Атсеев, и неожиданно нагрянули ночною порой.

— Здравствуй, Миша! Извини, что ненадолго. Но нам уже спать пора. Да так, чтобы никто об этом не знал.

— Не беспокойся, Кетсалькоатль! — грустно ответил сильно похудевший и осунувшийся индеец. — Я уже всё подготовил. Я ведь сразу понял, зачем ты отдал мне на хранение «кровать».

Он провел их в тесный бревенчатый сарай с мощной дубовой дверью, окованной железными полосами. Усмехнулся:

— В деревне все думают, что я здесь какую-то нечисть запер!

Пола там не оказалось. Аппарат заправили ключевой водой, после чего обнялись и по-русски расцеловались с феоктистовским крестником.

— Я больше тебя не увижу? — грустно спросил он.

— Не знаю, Миш! От тебя зависит. Мы всего-то на двадцать лет ложимся.

«Краб» без осложнений закопался в сухой грунт, а инвалид тщательно притоптал взрыхленную землю.