Сейчас

Когда я сижу на заднем сиденье шикарного лимузина, который Джексон Ледеки нанял для поездки в Вайнек и обратно, я вдруг понимаю, почему друзья Одилии так спокойно отнеслись ко мне, хотя я связана с ее смертью. Тут работает особая, больная логика.

Эти люди привыкли к извращенному, ненормальному. Они – мастера забывать, хоронить под грудой денег; под их гладкой кожей скрываются гниющие скелеты, и само их разложение питает почву для новых пороков. Мысль не нова, однако особенно потрясает при взгляде на Джексона и Пейдж. Она уселась на него, закинула ноги ему на ноги, а теперь покусывает подбородок. А он уворачивается, тоже ее покусывает за мочку уха, точно грызун.

Я прошлой ночью прочитала про Джексона в интернете. Перед «Снапи» он работал на другую логистическую компанию, но она развалилась. Развалилась из-за многочисленных нарушений прав человека: складских рабочих увольняли за перерывы на туалет, зарплаты задерживали, если груз отправлялся хоть получасом позже положенного. За все эти нарушения Джексона Ледеки призвали к ответу в нежном возрасте двадцати пяти лет, а после – оправдали.

Да уж, чего в жизни не бывает. Ну ладно, по крайней мере, мы с Пейдж хорошо выглядим.

На мне короткое черное платье с лентами, от «Бек+Бридж», туфли на низких каблуках, волосы распущены, макияжа самая капелька. Сегодня не нужно привлекать внимания, иначе не выйдет добыть что-нибудь о Томе. Если слишком заметно и ярко одеться, можно всех спугнуть.

Зато Пейдж расстаралась. На ней белое корсетное платье без бретелек, ниспадающее до щиколоток, массивные кроссовки, волосы собраны в небрежный пучок, на шее ожерелье от Беа Бонджаска. «Смоки-айс», помада приятного розового оттенка, ни следа кричащего макияжа. Я написала старой знакомой из салона красоты и подобрала для нее окошко. Сама я, разумеется, туда не ходила больше года. Мне подровняли кончики и сделали укладку. Никого вроде не напрягало мое присутствие.

Наконец мы добрались до Вайнека; Джексон и Пейдж дурачатся, как подростки перед выпускным, проливают друг на друга шампанское, а я гляжу из окна на город, где выросла Одилия. Час уже поздний, да и лето едва началось, поэтому особого веселья нет. В окнах не горит свет, у бара шатаются несколько гуляк, а в остальном – тишь да гладь. Только волны неумолчно шумят вдалеке, но к этому звуку быстро привыкаешь.

Доехали. Главные ворота открыты – заходи кто хочет. Но нет, за высокой живой изгородью у дома стоят охранники, скрываются в полумраке, словно хотят обмануть бдительность незваных гостей.

Дом не слишком впечатляет. Простой, маленький. Беннингтоны вроде миллиардеры, а про этот дом чей-нибудь богатенький сынок сказал бы: «Сойдет для начала». Спотыкаясь, иду за Джексоном и Пейдж.

– Здесь они принимают гостей, – объясняет он, глядя на меня через плечо. – В главном доме у них ремонт. Это он на первый взгляд такой маленький, а на самом деле тянется до самого пляжа.

В доме нас встречают толпы гостей, тяжелые басы и откровенные картины на стенах; во мне даже просыпается скромность, смотреть противно на бесконечные полотна с грудями, задницами и вульвами – фантазия озабоченного подростка, а не искусство. Поджимаю губы, а то нахмурюсь.

Луиза Беннингтон, знакомая мне по церемонии памяти, целует Джексона в обе щеки, обнимает Пейдж. Благодаря пластическим операциям ее возраст определить трудно; на ней комбинезон от Рика Оуэнса, волосы вместо белокурого теперь выкрашены в лиловый и ниспадают до талии, а глаза необыкновенно синие – может, линзы?

– Луиза Беннингтон. – Она сжимает мою ладонь обеими руками. – Спасибо, что пришли.

Взгляд у нее пустой – похоже, забыла меня. Не успеваю представиться заново, как она исчезает среди вновь прибывших гостей. Публика разношерстная, все вроде Илона Маска и Граймс. Много одетых в костюмы мужчин с пересаженными волосами, много худеньких женщин с крохотными татуировками на руках. Куда ни кинь взгляд, всюду люди – сидят на стеклянных столиках с энциклопедиями, которые никто не читает; на коленях чужих мужей. Участницы книжного клуба расселись на креслах-мешках, вот только «мешки» сделаны из страусиной кожи.

Чувствую на себе взгляды, слышу шепоток. Кое-кто меня узнал. Незаметно пробираюсь к креслам-мешкам, а Джексон с Пейдж идут к бару.

– Привет! – Ко мне наклоняется Рути в брюках и топе с закосом на богемный стиль. Так весело чирикает, аж скулы сводит. – Мой парень не смог прийти, тогда я решила взять Джоани с Колином, а они тоже не смогли, она ведь беременна и все такое. Хорошо хоть Ширли с Лайлой нашла. – Она показывает на Ширли, увлеченную разговором с гостем. – Кларисса с мужем курят на улице с Лайлой, скоро вернутся. Здесь много интересных людей. В прошлом году на такой вечеринке мой друг познакомился с поклонником Дэвида Хокни, у него дома пять оригиналов картин с бассейнами. Так он заказал у Хокни картину для моего друга, представляешь? У всех тут найдется похожая история. Оказывается, компания LVMH приобрела «Тиффани» после разговора на этой вечеринке. Ну, про местные постельные шалости ты, наверное, знаешь. – Она болтает и болтает, а я прощупываю почву.

– Слушай, не расскажешь про эти постельные шалости? – интересуюсь я, хотя Рути ушла на три темы вперед. Возможно, тут есть связь с предпочтениями Тома, о которых мне говорил Брендон Ньюберн.

Рути закусывает губу, отводит взгляд в сторону и двигается ко мне поближе.

– Ну, я ни в чем не участвовала. Ходят слухи, что Беннингтоны раньше зря времени не теряли. Большие были выдумщики в постели. С годами подуспокоились, конечно. Хотя до сих пор ходят друг к другу в гости, меняются супругами.

Хочу еще расспросить – вдруг проболтается о Томе? – но высокая рыжая женщина в винтажном платье уводит ее с кресла-мешка в самое ядро вечеринки.

Будь я в ясном уме, завела бы полезные знакомства, пообщалась с какой-нибудь богатой наследницей, у которой своя линейка обуви. Знаю-знаю, так и надо, однако сейчас не до работы – в таком состоянии даже визитку попросить не получится, не то что очаровать какую-нибудь инфлюэнсершу и выбить местечко в ее компании.

Для начала всем покажу, что я отнюдь не злодейка, потом встану в сторонке с бокалом и дождусь кого-нибудь из бывших коллег Тома, ну а там представлюсь и попробую выведать, о каких таких «странностях» говорил Брендон. Я составила список жертв – кто-нибудь да появится. Самый лакомый кусок это, конечно, мистер Беннингтон собственной персоной. Я его видела рядом с Луизой – крупный мужчина с густой шевелюрой, вроде бы настоящей. Только они с Луизой вряд ли найдут время со мной побеседовать, им ведь нужно развлекать гостей.

Возвращаются Джексон и Пейдж, протягивают мне бокал, и я выпиваю, не глядя.

– Поброжу немного, – с улыбкой говорю я Пейдж. – Скоро вернусь! – И быстренько ухожу, пока не увязалась за мной.

Протискиваюсь между гостей, беру еще напиток, чтобы занять руки. Многие делают вид, будто увлечены разговором, а сами украдкой поглядывают на меня. Скорее с любопытством, чем с презрением, точно я – акробатка для людей, привыкших к замысловатым развлечениям.

Выбираюсь на улицу подышать свежим воздухом. Там стоят Лайла и Кларисса с мужем; он – коренастый мужчина с бритой головой, как у жены, а Лайла невысокая, еще и без каблуков, топорщатся уложенные гелем прядки. Кларисса курит одну за одной, Лайла почему-то вяжет, только спицы щелкают. Подхожу поздороваться.

– Думаю бросить курить, – объясняет Лайла, показывая на узор. – Вязание помогает.

А Кларисса заметно выпила, размахивает сигаретой перед самым лицом.

– Ты! Ты пришла! – Она поднимает руку в приветствии. – Куда ни глянь, везде ты, тусуешься с нами. Вот странно! Знаешь, Одилия не слишком-то разговорчивая была. Я ее почти не знала, хотя мы «дружили». Такая тихоня, немного с причудами. Вот бы узнать, что там на самом деле случилось. Да уж, кошмарная трагедия. Но, как говорится, не будите мертвого медведя. Или спящего? – Кларисса хрюкает от смеха.

Муж останавливает ее руку.

– Успокойся, Рисса.

И все же в его глазах блестит любопытство, ему забавно, что жена со мной заговорила. Мысленно добавляю его в список людей, которых следует расспросить, и улыбаюсь в ответ.

– Ничего. Я привыкла.

Пробираюсь в дом, пробую присоединиться к разным компаниям. Вечеринка становится громче, развязнее, и с каждой поверхности вновь и вновь на меня смотрит мое же лицо.

Два часа спустя ноги мои устали, волосы разлохматились, тушь растеклась. Занимаю освободившийся шезлонг, пью пятый за вечер бокал и гляжу в темноту. Ни черта у меня не вышло. Столько людей расспросила, даже губы болят от улыбок, вот рту пересохло от волнения. Поговорила почти со всеми из списка, но как бы ни хлопала глазами и ни касалась невзначай бедер, все наотрез отказывались говорить о Томе.

А ведь на презентации Колин мне выложил все просто так, без расспросов. Может, я слишком много о себе возомнила? Может, если не давить, мне и так все расскажут? Поднимаю взгляд на луну, она светит всем одинаково – и убийцам, и выжившим, и миллиардерам, и бездомным.

Я из кожи вон лезла, пыталась себя обелить, – а может, следовало отдаться на милость волн и поглядеть, куда они меня принесут? Может, мне совсем не предназначена великая судьба? Может, этот ужасный случай должен мне послужить уроком, сделать меня другой?

А может, узнавать больше и нечего. Может, Том был обычным человеком и вспылил разок, не зря же все так говорят.

Кто-то со вздохом садится рядом со мной. Гости почти все ушли на пляж, диджей поставил ночной сет.

– Машину часа два ждать, – проговорили у меня за спиной.

Оборачиваюсь и вижу: на шезлонге раскинулся Джексон – волосы растрепанные, на шее засос.

– А где Пейдж?

Он отпивает пива из запотевшей бутылки.

– На втором этаже, вырубилась. Раньше мог отрываться до трех, не меньше, а теперь уже в час голова раскалывается. – Джексон ставит пиво на траву, потирает виски. – Да уж, мы с Томом раньше отжигали… Он вечно что-нибудь выдумывал. Любил пляж в темноте, любил по ночам плавать. Мы напивались и спорили, кто дальше заплывет. Он любил соревноваться, а я всегда трусил, уступал ему. С детства воды боюсь, понимаешь? – Джексон отпивает еще пива, его голос дрожит.

– Скучаешь по нему? – тихо спрашиваю я, понемногу оживляясь.

Джексон глядит на пляж, что виднеется за изгородью.

– Скучаю, сильно скучаю. Конечно, так нельзя говорить, но он мне был вроде брата. Вспоминается, как он сюда ездил… И как с Одилией познакомился, кстати.

– Том сюда ездил? – Я вздрагиваю.

– Ага. Когда основал «Снапи».

Думаю, как бы половчее перевести тему.

– А с Одилией ты близко общался?

Джексон снова прикладывается к пиву, довольно вздыхает.

– Не очень. Она скрытная была. И он тоже скрытным стал. Нет, он всегда был рабочей лошадкой, шел к цели, но после того лета прямо замкнулся.

Набираю в грудь воздуха, подыскиваю нужные слова.

– Так многие говорят. Ну, что она не слишком разговорчивая была. Тому нравились застенчивые девушки?

Джексон качает головой.

– Когда мы познакомились, ему совсем другая девушка нравилась.

Приходится его мягко подтолкнуть.

– Другая? Какая? – Голос у меня мягкий, тихий, вот-вот унесет ветром.

– Безбашенная. Но красотка. Вертела Томом, как ей вздумается. Он мне говорил: у них с Пери – ее так звали – в прикроватной тумбочке лежат разные фотки. Пикантное что-то, иногда втроем. Он их называл как-то странно, «жемчужины» вроде. – Джексон облизывает губы. – Правда, под конец лета все пошло кувырком. Она кучу своих вещей тут оставила, мистер Беннингтон постоянно ворчал.

Он вдруг спохватывается.

– Черт, тебе неприятно слушать, да? – Джексон проводит рукой по волосам, взгляд становится какой-то испуганный. – Забудь, ладно? Пейдж меня убьет, если узнает, что я говорил с тобой о сестре.

У меня теперь другая цель. Встаю с новыми силами.

– Ничего. Пойду-ка я в туалет. Найдешь меня, когда машина приедет? – И убегаю в дом.

Фотографий здесь нет, не может быть. Десять лет прошло. И все же невидимая рука, призрак Одилии, ведет меня наверх, к главной спальне – кто-то обмолвился, что она за первой дверью слева. И вот она – кричащее розовое уродство, ковры с животными принтами, похожие на гениталии цветы, только не как на картинах Джорджии О’Кифф, а безвкусные.

Не дает покоя смутная догадка, упорно от меня ускользает. Джексон сказал: «жемчужины». Вспоминаю комментарий Тельмы Кей под фото, где Одилия с Томом и еще одной парочкой, Одилия улыбается во весь рот… Зубы=секреты.

У двуспальной кровати стоят две огромные тумбы цвета лайма, в каждой по одному большому ящику. На самих тумбах ничего, только лампы муранского стекла с золотыми вкраплениями, поэтому я сразу выдвигаю ящик. Пусто, лишь снотворное, щипчики для бровей и два старых журнала.

Подхожу к другой уродливой тумбе с огромным ящиком. Вот здесь куча барахла: ватные палочки, мазь от сыпи, сушеные растения, столовые приборы, рулетка, образцы ткани. А еще стопка книг.

Перетряхиваю каждую. «Убить пересмешника», поваренная книга, «Правила», географический справочник по Вайнеку, старая телефонная книга. И пузатый том о зубах: глянцевые фото кошачьих клыков, хищных растений, детских зубов. Акул. Мысли путаются, блики света пляшут перед глазами.

Открываю книгу, судорожно шарю по страницам, ищу в отворотах обложки и наконец нахожу кое-что между страниц о красных клыках спинорога. Осторожно вытаскиваю, переворачиваю.

Крик замирает у меня в груди – увиденное столь же чудовищно, омерзительно и беспощадно, как пасть тигровой саламандры на обложке, как ее острые клыки, с которых капает кровь сородичей.