Десять лет назад

Август.

В комнате Одилии стояла влажная духота, лопасти вентилятора лениво вращались, словно не желали создать ветерок. Одилия с Пери ушли на пляж, ближе к восточной стороне, на размытый участок берега. Когда вздымалась волна, участок и вовсе исчезал, и девушек мотало по серым волнам, как два буя.

Океан с его пенистыми гребнями побуждал к откровениям, становился соленой гробницей глубоких тайн.

– Родители меня не хотели, – призналась Одилия Пери. – Я родилась не вовремя. Мама планировала отучиться в магистратуре, повидать жизнь, а не учить детей в провинциальном городке. Они постоянно напоминали, как мечтают обо мне забыть.

В пять лет ее случайно оставили на целый час, как в фильме «Один дома», зато Пейдж лежала в слинге, прижималась к материнской груди.

Девять лет, выступление танцевального кружка, все родители в сборе и достали камеры, только к Одилии не пришли. Домой ее привезла чья-то мама; мать лежала на диване с несварением, а отец ушел с коллегами.

– Солнышко, твоя учительница знала, что мы не сможем прийти, надо было тебе сказать, – утешала она, выпив лекарство.

Разговор, который Одилия случайно подслушала в пятнадцать, когда спустилась на кухню за остатками ужина, а родители сидели в соседней комнате с друзьями.

– Вот пойми ее! Пейдж всегда такая радостная, умелая, старательная. А у Одилии даже увлечения нет, ничего ей не нравится. Как чистый лист, – сетовал отец, слегка перебрав с пивом.

– Ну, она еще подросток. Им ведь ничего не нравится, – напомнил кто-то из родительских друзей.

– Дело не в возрасте. Она всегда такая была. Если бы не волосы, я в роддоме ее даже не узнала бы. Зря потратили такое красивое имя, – разоткровенничалась мать, потом чего-то отпила. – Впрочем, в жизни хорошо устроится. Послушным и незаметным обычно везет.

Пери танцевала в воде как сирена, водоросли обвивали ее шею и руки; она плескала водой на Одилию, а та сидела на коленях и пыталась поймать рыбку – хотела вытащить на поверхность и глядеть, как задыхается.

Пери поведала Одилии о фотографиях в большом альбоме, который хранила в ночном столике; она звала эти фото грязными, сделала их со своим парнем на камеру с таймером. Любила иногда смотреть на них перед сном, когда не ночевала с Одилией, и трогать себя.

– Наверное, я уже родилась плохой, – прошептала как-то раз Пери; ее лицо наполовину скрывалось в воде, от губ шли пузырьки.

– Тут нет ничего плохого.

Одилия смутилась, захотела нырнуть на дно и отсидеться там, жевать песок и грызть ползущего рака-отшельника. Пери не дала – схватила ее за руку и поделилась другой тайной в тающей беззвездной ночи.

– Моя мать била отца, швыряла в него вещами. Стаканами, рамкам для фотографий. Мы все слышали. Один раз обожгла ему пальцы свечой у нас на глазах – и сказала: научи детей выносить боль. Он даже не моргнул. Очень ее любил. На нас она никогда руки не поднимала. Я однажды видела его в ванной, у него на спине были рубцы размером с монету. Да… боль иногда бывает притягательна, желанна для обеих сторон. – Пери вытащила из воды усик какого-то растения, откусила, похрустела немного и выплюнула. – С другой стороны, он все-таки с собой покончил. До сих пор не понимаю, связаны ли его жажда боли и его депрессия. – Она нырнула, уплыла от Одилии, и ее темные волосы блестели в затихших водах, точно акулья кожа.

Пери пришлось на несколько дней уехать в город по делам. К врачу сходить, встретиться с агентом насчет рекламной кампании. Она призналась, что в последнее время мало работала, редко съемки посещала. Возраст уже не тот.

– Сильно не скучай, – попросила она, выезжая с парковки у дома Одилии.

«Возьми меня с собой!» – хотела крикнуть Одилия. Хотела броситься под колеса, и пусть ее раздавит. Пусть хрустят кости и разлетаются по асфальту внутренности – все лучше, чем жизнь без Пери.

Уныло тянулись дни. Одилия безвылазно сидела в комнате, дым одинокой сигареты поднимался к вентилятору на потолке. Она не знала, куда себя деть, не могла вспомнить, как жила до Пери. Чем тогда занималась? Работала, ела, спала? Все это ей уже без надобности.

Конечно, на работе ее ждала досужая болтовня, но для этого не нужно самости – довольно быть человеком без лица, картонкой. Она и места занимать стала меньше, почти не осталось плоти, на теле появились новые пустоты и впадины.

Когда Одилия возвращалась домой и легкая, как пух, ложилась в постель, ей не хватало тяжести по соседству, тепла другого тела. Она ходила на пляж одна, открывала глаза под водой, глядела на камни и песок. А поднявшись на поверхность, с удивлением понимала: никто не потянет ее за волосы обратно в воду, никто не вытащит рака-отшельника из раковины, не станет глядеть, как он беспомощно болтает клешнями.

В постели, обнимая пропахшую морской водой подушку, Одилия вспоминала людей, с которыми прежде общалась: Китти, других знакомых из старшей школы, детства, которых называла подругами, которых вроде любила. Нет, с ними она только существовала – они были рядом, вот и все. Чем они теперь занимаются? Пьют ворованное пиво на пляже, спят с потными мужиками, болтают ни о чем, равнодушные друг к другу? Выщипывают сверх меры брови, шипят на туристов, на их восковую эпиляцию, ухоженные ногти, безупречную кожу?

В тот день случилась одна странность. Китти, которая месяцами не разговаривала с Одилией, преградила ей дорогу на парковке вместе с Калипсо Роджерс, их общей знакомой из старшей школы – она была красивее их обеих, с шелковистыми белокурыми волосами и проколотым пупком на плоском животе.

– Калипсо говорит, твоей новой подружке доверять нельзя, – высокомерно заявила Китти, пока Одилия пыталась их оттеснить и зайти в низенькое кирпичное здание. – Скажи ей, Калли.

– Она меня очень обидела, – промямлила Калипсо, опустив глаза.

– И? – Одилия закатила глаза и зашла в здание.

– Подожди! – крикнула Калипсо ей вслед.

Одилия не хотела никого ждать, тем более завистливых провинциалок.

А теперь она перевернулась на бок и уснула, спала долго-долго – дольше, чем за все лето с Пери. А когда проснулась часов двенадцать спустя, спальня по-прежнему удручала, по-прежнему терзала необъяснимая тоска.

Одилия закрыла глаза и пожелала: вот бы скорее вторник, когда Пери вернется.