Сейчас

Я теперь собираю газеты и журналы. Все старые издания, какие только выходили со времен убийства – и «Пипл», и «Нью-Йорк пост», и «Дейли ньюз», и «Дейли мейл». Каждый день приходит новая посылка, до отказа набитая газетами; я сижу в комнате, листаю и вырезаю. Вырезаю заголовки и фотографии Тома, Одилии, Пенелопы, себя самой; боль от слов и снимков превратилась в едва ощутимый укол. Я вырезаю, вырезаю, вырезаю, а после наклеиваю на шелковистую бумагу коллажи, на которых соседствуют наши с Одилией головы, или ем фрукты со страницы, где мое имя смешивают с грязью.

Я погружена в эти безумные коллажи. Куин считает, что я рехнулась. Он бормочет под нос ругательства, когда возвращается домой и заглядывает ко мне, а я сижу с ножницами. И чем дольше сижу, тем больше идей мне приходит в голову. Чем дольше работаю над своим проектом, тем больше статей и фотографий нахожу.

Вот оно, занятие, которого целый год жаждал мозг. Мое умение планировать, организовывать и воплощать задумку в жизнь отточено до совершенства, но заброшено, покрыто пылью, ведь я больше не работаю. А теперь у меня появилось дело. Цель.

Чем дольше занимаюсь коллажами, тем ближе догадка. Смутный намек на идею, знакомый еще с далеких времен, когда преподаватели в университете подмечали мой острый глаз, мое умение экспериментировать с формами, цветами и тканями. Я набрела на след; вот-вот удастся разглядеть что-то важное. Уверена, эта безумная арт-терапия еще пригодится.

Во мне будто щелкнуло что-то, когда я увидела коллаж Ханны Хех, прочла об оклеветанных женщинах, которым досталось за мужские проступки. Публика все же попросила прощения у Моники Левински и Йоко Оно. Я целую вечность не занималась искусством, но если надо, смогу. И получу не только внимание, но и деньги. Правда, пока не знаю как.

Не могу без этого бесконечного щелканья ножницами, стремления вырезать себя и других. Не могу, потому что внезапно хочу отомстить Тому Ньюберну.

Началось это в вечер презентации книги; я впала в такую ярость, какой не испытывала со времен убийства и суицида. Конечно, я и прежде злилась. Жалела себя, ведь на мою голову обрушилось столько ненависти! Пряталась от мира, хотела съежиться, пробовала спастись от всеобщего презрения, а в глубине души затаила обиду.

Но эта ярость совсем другая, ядовитая. Она кипит и бурлит, грозится выплеснуться через край и обжечь всех, кто стоит рядом.

Муж Джоани сказал: Том завел интрижку намеренно. Я была лишь пешкой в его браке с женщиной, которую даже не расстроило предательство мужа. Вся моя жизнь разрушена из-за идиота, который всего лишь хотел позлить жену! Он не искал любви, не походил на женатых мужчин, уставших от быта. Нет. Этот психопат желал запутать жену, а сам влюбился в меня, убил ее и себя.

Я вернулась на презентацию книги с натянутой улыбкой; руки тряслись, лед звенел в бокале. Ничего не могла с собой поделать, даже отвела Пейдж в уголок и рассказала об откровении Колина.

– И как мне помогут его мотивы? – недовольно спросила она и ушла подписывать книгу.

Пока Пейдж якобы пытается узнать свою убитую сестру, я стремлюсь разобраться, кем был Том, какой законченный псих мог разрушить столько жизней. Конечно, Одилию не вернуть. И все же хоть какая-то мне помощь. И Куину тоже – он напишет статью, раскроет планы Тома, историю его прошлого, а может, найдет женщин, которых он очаровал, а потом предал.

Поэтому я и пытаюсь днями напролет договориться о встрече с братом Тома. Он преподает антропологию в университете Коннектикута; в годы учебы был звездой бейсбола, а потом занялся наукой. Пейдж права: он ездил в отпуск в Никарагуа, пересидел всю заварушку в Центральной Америке. А теперь вернулся и совершенно не желает со мной встретиться. Впрочем, времени у меня полно, и однажды утром я запрыгиваю в вагон и еду пообщаться с ним лично.

Университет маленький, всюду растут деревья – прямо как с рекламной брошюры: симпатичные общежития, дендрарий, озерцо. Беру в приемной комиссии карту кампуса и с легкостью нахожу кафедру антропологии. Скоро экзамены, в воздухе застыла нервозность, студенты курят у библиотеки, в учебном корпусе повисла мрачная тишина.

Я заранее нашла часы приема профессора Ньюберна и в джинсах и толстовке сливаюсь со студентами. На всякий случай еще надела кепку – вдруг найдутся любители криминальных передач.

Он занят со студентом, и я терпеливо жду в кресле с потертой виниловой обивкой. Том рассказывал мне о своем брате Брендоне, о том, как завидовал ему в детстве. Интересно, когда Том разбогател, они поменялись ролями? Брендон затаил обиду? Хочу понять ход мыслей Тома, ведь не просто же так он совершил такие чудовищные преступления. Любая информация о детстве подойдет. А потом хочешь не хочешь придется поговорить с друзьями Тома, выудить у них хоть что-нибудь, собрать вместе кусочки головоломки. Вдавить его в землю поглубже, опозорить.

Насколько я знаю, Брендон отказался от публичных заявлений, только выразил сочувствие семье Паттерсон. Надеюсь вытянуть у него хоть немного, помочь Куину написать статью, помочь себе. Надавить на чувство вины – куда ему деваться, если пришла поговорить жертва брата, тем более такая красивая и трогательная, как я.

Студент выходит из кабинета, тогда внутрь проскальзываю я и закрываю за собой дверь. Брендон сидит за большим видавшим виды столом, всюду беспорядочно разбросаны папки. Брат Тома не сразу поднимает взгляд, что-то подчеркивает красным маркером – вероятно, работу студента.

– Добрый день! М-м… Напомните, как вас зовут? – Брендон явно пытается вспомнить, где меня видел. Он ниже Тома, нос у него кривоват, волосы седеют, на пухлых щеках легкая щетина. Только глаза у них одинаковые, мне даже не по себе становится.

– Вера. Вера Макдоналд. Я знала вашего брата.

Он вздрагивает. Судя по глазам, лихорадочно гадает, как выйти из положения, как быстрее метнуться к двери. Я сижу напротив, как обычная студентка.

– Мне нужна информация, больше ничего. Ваш брат разрушил мою жизнь, и я хочу знать почему, – говорю я просто, мягко, без угрозы в голосе. Добавляю немного дрожи, словно вот-вот расплачусь. – Я не из прессы. Не журналистка. Я всего лишь девушка, ищущая ответа на свой вопрос. – Надуваю губы, хлопаю ресницами, вся сжимаюсь в кресле. Рассказываю: я потеряла работу, друзей, даже родные со мной не разговаривают. Я совсем одна.

Брендон щиплет себя за кончик носа.

– Мне нечего сказать. Я знал совсем другого человека, не убийцу беременной жены. – Он прикрывает веки, будто хочет, чтобы я исчезла с глаз.

– Так кем же он был? – Я сжимаю подлокотники, аж костяшки белеют. – Прошу, я ничего не понимаю! Из-за него я лишилась карьеры и репутации. Хочу все выяснить и успокоиться, понять: моей вины тут нет. – Слегка перегибаю палку, но вроде клюет. Трудно отказать печальной красавице.

Он пускается в воспоминания о младшем брате, который всю жизнь был слабеньким и странным, отставал в математике и чтении, нагонял программу после уроков. На физкультуре его брали в команду последним, друга нашел только одного, да и то с трудом.

– А потом он поступил в университет, и все переменилось. Он заинтересовался экономикой. Работал не покладая рук, мы с родителями очень удивлялись. У него вдруг появилась цель. Он так и остался странным, зато его приняли в магистратуру, причем на престижное направление. Доучивался в Колумбии, как вы знаете, закончил в двадцать четыре. Во всем хотел быть первым. Стоило его поддеть: «Ты не умеешь в шахматы играть» или «Чтоб ты да боролся?!», как он сразу предлагал сразиться в шахматы или врукопашную во дворе. – Брендон перебирает бумаги. – Честно говоря, мы почти не общались. Когда родители умерли, возникли кое-какие сложности с завещанием, наши пути разошлись. Помню, когда он начал встречаться с Одилией, сказал: она его понимает, у нее тоже сестра, которую не обогнать. Полагаю, в мой огород был камешек.

Пейдж?! Неуверенная в себе, одинокая Пейдж и есть сестра, которую не обогнать? Надо бы за ней последить.

– Знаете, он очень изменился, когда стал изучать бизнес. Освоился в обществе, если можно так сказать. Научился располагать к себе. И это парень, который прежде двух слов связать не мог! А тут вдруг начал играть в гольф с людьми, у которых доход в двадцать раз больше моего. Мышцы накачал, сделал стрижку получше. В общем, нашел себя. – Брендон задумчиво постучал пальцами по столу. – Тут без девушки не обошлось. Не помню, как ее звали… как греческую богиню, а какую… Она с этим помогла. И выстроить фирму помогла.

Перехватываю его взгляд.

– Точно не помните, как ее звали?

Он качает головой, беспомощно пожимает плечами и сидит с задумчивым видом – думает, стоит ли продолжать. Я терпеливо наклоняюсь к нему, побуждаю рассказывать дальше. Он со вздохом сдается.

– Ходили слухи, будто отношения у них… со странностями. Он вроде как любил втроем, что-то такое. – Последнюю фразу Брендон выплевывает, точно крошку в горле. – Толком я ничего сам не пойму. Застенчивый, чудаковатый Том, с которым я вырос, никогда не убил бы жену и будущего ребенка. Страшно даже думать, что я жил с чудовищем. Что мы стали такими разными, хотя гены у нас одинаковые.

Раздается стук в дверь.

– Похоже, следующий студент.

Поблагодарив Брендона, я шагаю к выходу.

– Вера! Вы ни в чем не виноваты. Я тоже иногда виню себя. Думаю: может, не стоило исчезать из его жизни? Если бы мы встретились, общались, этого бы не случилось?.. Поймите, не нужно себя мучить всяческими «может». Правда. Надеюсь, вам станет легче.

Он поднимает на прощание руку. Я отвечаю тем же, глядя в его глаза – глаза Тома, – и выхожу.