Десять лет назад

Одилия считала дни до следующего прихода Пери, даже отметила день в календаре цветом, максимально приближенным к пурпурному оттенку ее ногтей – насколько позволял старенький десятилетний компьютер. Отметка сияла на экране, словно драгоценный камень.

Наконец долгожданный день настал, но Пери опоздала и прошла мимо Одилии, не удостоив ее даже взглядом. Одилия сникла, точно под тяжестью окаменевшего сердца.

Зато она знала, во сколько Пери выйдет из приземистого оштукатуренного кабинета и исчезнет в свете заходящего солнца. Записав на прием мистера Эльфонсо, стареющего мужчину с недоверчивыми глазками и обветренной кожей, Одилия выключила компьютер, вышла из клиники немного пораньше и отправилась к машине.

Пери заранее оплатила прием. Никаких данных кредитки или страховки не осталось.

Тем вечером Одилии разрешили уйти пораньше. Она села в машину, причесала волосы, глядя в зеркало заднего вида, поправила подводку, провела гигиенической помадой по тонким губам. Она могла все это сделать и в туалете для сотрудников с ярким искусственным освещением и белой плиткой, похожей на зубы. Но в машине сиделось свободнее. Можно было подготовиться к следующему шагу: выследить Пери еще до того, как выйдет на парковку.

Одилии никогда не нравилась собственная внешность. Впрочем, ненависти к ней она тоже не испытывала. Просто смирилась с участью. Она узнавала глаза матери, отцовские нос и губы, а также другие черты, из которых состояло лицо – уж какое есть. Конечно, ее нельзя было назвать уродливой. Но и особых надежд питать не стоило. При виде такой девушки не останавливаются машины.

Тело Одилии выполняло свою роль. Она редко о нем думала, разве только о каком-нибудь украшении, цвете ногтей и прочем. Как и всякая женщина, иногда Одилия бывала им недовольна. А в целом не придавала ему особого значения. Есть оно и есть.

Пери владела своим телом на все сто, вкладывала смысл в каждый шаг, каждое движение пальца, каждый поворот головы. Когда Пери куда-то заходила, сам воздух, казалось, принимал ее форму.

Оставалось ровно две минуты до того, как Пери выйдет из клиники с зубной щеткой и нитью, которые выдавали после каждой чистки. Одилия вышла из машины. Потом, точно делала так каждый вечер, вытащила сигарету из свежей пачки, купленной по дороге на работу, закурила и прислонилась к машине, касаясь ягодицами дверной ручки.

Наконец из стеклянной двери с белой надписью вышла девушка и направилась к парковке. Одилия даже издалека могла разглядеть, как подпрыгивают волосы Пери – сверкающий каштановый буй в море машин, офисов и асфальта.

Одилия задержала дыхание. Вдохнула никотин. Выдохнула. Миг – и Пери уже шла к ней, к ее машине. Одилия слегка помахала рукой с сигаретой, прямо как тренировалась дома перед зеркалом. Легкий, почти небрежный жест.

Пери перехватила ее взгляд и улыбнулась.

– Похоже, я плохо на тебя влияю, – заметила она, медленно шагая к Одилии.

– Ты была права. Расслабляет лучше жвачки, и зубы не так портит.

Пери рассмеялась, – будто ветер пронесся ночью среди голых деревьев.

– Можно стянуть одну? – Теперь она стояла рядом с Одилией. От нее пахло гиацинтами; Одилия неуклюже шарила в пачке, едва не уронила сигарету, перед тем как отдать Пери. – Ты мне больше понравилась, чем сегодняшняя помощница. Ты решительнее. А та прямо тряслась, что у меня припадок начнется от малейшего движения.

Одилия тихо хихикнула.

– Боль того стоит, – продолжила Пери. – Хочу, чтобы из десен шла кровь. – Они молча глядели на ряд машин, слушали шум за живой изгородью у ворот стоматологической клиники. – Что сейчас делать будешь?

Сердце Одилии бешено забилось.

– Поеду домой, телик с соседкой посмотрю, – сказала она ровным голосом, несмотря на дрожь в руках. Она сама не понимала, почему так волнуется, преклоняется перед Пери, хочет ее впечатлить, даже стать ею.

Она знала лишь одно: ничто так ее не будоражило, как эта девушка. Нет, не в сексуальном плане. Пери словно открывала портал – прыгнешь наугад, и узнаешь тайну мира. Упоительное чувство.

– Хочешь выпить?

Вопрос риторический. И обе это знали. Минуты не прошло, как Одилия уже выезжала с парковки следом за Пери. Смотрела на машину впереди и волновалась: как бы не исчезла вместе с новой знакомой.

Вайнек – прибрежный городок, все лето привлекающий туристов с Северо-Востока. Как во многих других курортных местечках, в Вайнеке местные и туристы ходили в разные заведения, жили в разных районах, ели разную еду. Одилия с детства видела, как сменяют друг друга люди, как дома открываются на День поминовения и закрываются в сентябре, после Дня труда. Каждый май сонный городишко преображался, и заваленные хламом витрины магазинов сияли чистотой, стоило первой семье туристов пройтись по главной улице. Богатство клиентов составляло странный контраст с повседневной жизнью: «ягуары», яхты, элитные магазины, где продавались свечи по пятьдесят долларов и комплекты свитеров по цене подержанной машины.

Экономика города зависела от туристов. Отец Одилии работал в риелторской компании «Чартер-сейлс»; коренной житель, он трудился там со старшей школы. Ее мать работала учительницей и вела летнюю продленку, куда белые мамаши, разбалованные школьным расписанием, сбагривали детей с девяти до трех.

Облик Вайнека во многом граничил с безвкусицей: роскошные дома в двух шагах от океана, обложенные высокими налогами, требующие дорогой страховки, – и в то же время без центрального кондиционирования, клумбы с гортензиями несуществующих в природе оттенков, кричаще-зеленые лужайки. Большой отрезок побережья разделили на несколько частных пляжей, а что осталось – отдали в общественное пользование; песок там белел, точно волосы детей, которые строили замки, купались в мутных водах и изредка в них тонули.

Когда наступала осень, город выдыхал с облегчением и тревогой: размеренная жизнь и тоскливые зимние месяцы наводили жителей на раздумья. Они стреляли оленей, а временами, после нескольких бокалов скотча, подзуживали друг друга нырнуть в океан аккурат перед первым снегом.

Одилия неспешно следовала за Пери и гадала, какой бар она выберет. Они ехали к воде – скорее всего, к «Лачуге краба», известному среди туристов месту, которое в полночь по выходным превращалось в клуб. К слову, после полуночи владелец и цены поднимал вдвое, но посетители редко это замечали в тусклом свете, да и сами они были слишком пьяные, чтобы заглядывать в счет.

К удивлению Одилии, Пери остановилась у «Оболтусов» – городского кабака, где никогда не красили фасад, не мыли окна и не пытались заглушить запах рыбы, идущий с причала. Обычно эта подчеркнутая неряшливость отпугивала туристов. Но, похоже, не Пери.

Она выбрала столик с видом на пристань, где торговцы рыбой лениво плавали рядом с маленькими яхтами. Очень характерно для Вайнека, Одилия даже улыбнулась.

Пери подозвала официанта и тотчас заказала апероль.

– Тебе понравится, обещаю. Ну, расскажи о себе, – попросила она, наклонившись к Одилии. На ней было платье-футболка, из вышитых пайетками вишневых ртов торчали языки.

Одилия склонила голову набок. Слишком просто она оделась для такого случая: неопределенного стиля джинсы, хлопковая футболка от «Эйч-энд-эм», кеды. Точно ребенок, подражающий взрослым. Хотя Пери вряд ли намного ее старше. В этом тоже крылась ее особенность: Одилия никак не могла угадать, сколько ей лет.

– Рассказывать особо нечего. Я прожила здесь всю жизнь. – От этих слов защипало язык, а во рту появился противный вкус. А ведь это правда. Ничего интересного. Почему Пери ждала от нее большего? Почему этой простой и понятной истории жизни было мало?

– Уже что-то. Я вот перебралась в Нью-Йорк из Флориды. Никогда раньше не ездила на летний отдых. – Официант принес коктейли. – За тебя.

Обе отпили апероля. Одилия теребила бусины на браслете.

– Ты сказала, во мне есть решимость. Когда мы впервые встретились. Не понимаю, что ты имела в виду.

Пери откинулась на спинку, поглядела над головой Одилии, как неверным шагом сходят с лодок босые рыбаки, вновь перевела взгляд на Одилию.

– По тебе видно: ты хочешь другой жизни. Ты уже отличаешься от друзей и родителей. Если слишком глубоко копнуть, внутри тебя можно найти железный капкан. Ты укусишь. – Пери посмотрела на Одилию над ободком бокала, испытующе разглядывала ее лицо, словно любопытную научную находку.

Одилия глотнула еще апероля. Она хотела узнать больше о девушке, которая занимала все ее мысли, которая с уверенностью говорила такие невообразимые слова. Которая намекала: возможно, Одилия знает саму себя не так уж и хорошо.

– А ты способна укусить?

Пери постучала пальцами по столу.

– А разве не ясно? Скорее даже, вцепиться когтями.

И начала рассказывать, а Одилия жадно ловила каждое слово, точно строки из Священного Писания, точно собиралась прочесть их на ночь вместо молитвы.

Пери родилась в Санкт-Петербурге, штат Флорида. Когда ей исполнилось шесть, семья переехала в Майами. Отец работал в строительстве, мать – домработницей. Когда Пери исполнилось одиннадцать, отец умер. Они с братьями, сестрой и матерью пошли к тете на день рождения. Пери вернулась домой пораньше: у нее начались месячные и очень болел живот. На входе ее обдало ужасным запахом. Сначала она подумала, что где-то валяется грязный памперс. Пошла в ванную взять обезболивающего и полежать немного. В шкафчике над раковиной лекарства не нашлось, поэтому Пери пошла в спальню родителей, порыться в прикроватной тумбочке – конечно, это не разрешалось, но очень уж сильно мучила боль. Там она и нашла отца – он висел на собственном ремне, мертвый. К тому же обделался – так обычно случается с теми, кто вешается, как-то связано с расслаблением сфинктеров.

Одилия поднесла руку ко рту. Она никогда не слышала, чтобы о смерти говорили так откровенно и дерзко, как Пери. И страшно, и увлекательно. Губы Пери обхватили соломинку, оставили красный след. Пери рассказывала очень оживленно, ее лицо стало еще ярче и выразительнее, глаза горели и широко распахивались на каждом интересном повороте.

После того случая на нее повесили троих младшеньких, пока мать зарабатывала на жизнь. Пери ненавидела с ними сидеть. Ненавидела следить за детьми, которых не заводила, которые не могли оценить ее жертву – ведь ей пришлось позабыть о детстве и стать им матерью. Пери сказала: когда накатывала злость, она вечерами запирала их в комнате со сладостями и игрушками, а сама уходила гулять. Иногда, когда возвращалась, кто-то из них оказывался в испачканных штанишках. Тогда она шлепала непослушного ребенка и велела привести себя в порядок.

Одилия спросила, куда шла Пери, когда оставляла младшеньких дома.

– Куда угодно. Никуда. К друзьям домой. Ходила сама по себе часами. Хотела побыть одна, подальше от них. Они напоминали о моей унылой жизни. А в городе даже пахло иначе. Свободой выбора. Куда ни кинь взгляд, всюду дерьмо отца, всюду этот запах. Даже когда мы съехали с той квартиры, он преследовал меня, душил.

Когда Пери исполнилось пятнадцать, она поступила с детьми как обычно. К тому времени брату исполнилось одиннадцать, он уже сам мог приглядывать за младшими. И Пери ушла на пляж, безлюдный из-за ветреной погоды, сидела у волн, смотрела на океан и представляла свою жизнь через пять-десять лет, когда уедет подальше от семейства. Несколько часов просидела на берегу. Решила уехать из дома в следующем году, когда исполнится шестнадцать. Она уже знала цену своей красоте. Мужчины разглядывали ее без всякого стеснения, даже в самой скромной одежде. Она знала: красоту можно использовать, она поможет пробиться в жизни.

Однако целый год ждать не пришлось. Когда Пери вернулась домой, там никого не было. Ушли в больницу. Семилетний брат выпал из окна. Чудом остался жив, но его маленькое тельце сломалось. Маленький мозг истекал кровью. Пери должна была за ним приглядывать.

Ее выгнали из дома. Мать велела собрать вещи и сейчас же уйти.

Вот она и ушла.

Пери приукрасила остальную историю. Сказала, что начала спать на диване у друзей, потом ее взяли в модели, как она и ожидала. Она изучала другую жизнь быстро и жадно. Не виделась с родными с тех пор, как мать ее выгнала, и ничуть не возражала: семья – это яд, не дающий жить свободно, требующий безусловной верности, которая попросту не заслужена. А теперь Пери в Вайнеке, с богатым парнем, любуется чудесными видами на океан. Запах дерьма здесь ее не преследует. Она все для этого сделала.

– Ого! – удивилась Одилия, потягивая напиток. Лед таял медленно, несмотря на жару. – Вот это история! Видишь, у тебя есть решимость. Можешь укусить, вцепиться когтями – называй как хочешь. – У Пери каждое слово было метко, красиво – даже когда она говорила о столь неприятных предметах. Одилия могла часами слушать ее рассказы. – А я ничего такого не пережила. У меня скучноватая жизнь.

Пери причмокнула губами, наклонилась к ней и прошептала:

– Твоя жизнь только начинается.

Они еще выпили. Пери спросила Одилию о семье, сестре, мечтах детства. Одилия ответила: она ни о чем эдаком не мечтала, не хотела стать принцессой или космонавтом. Родители никогда ее не подталкивали вперед, как Пейдж, это даже грустно – они не верят в нее.

– Я стараюсь быть хорошим человеком, – заплетающимся языком объяснила Одилия. – Хорошей гражданкой. О большем не прошу.

Пери кивнула без всякого осуждения.

– Туристов сложно отличить от местных? – спросила она, обмакивая крекер в соус пименто.

Одилия покачала головой.

– Нет, мы живем отдельно друг от друга. Ходим в разные места, на разные пляжи. Я выросла среди вас, знаю вас в лицо, по имени, с кем-то общаюсь. Но вашей жизнью мы никогда особенно не интересовались. У нас своя гордость.

– Полагаю, нас приятно презирать, – заметила Пейдж, и Одилия невольно кивнула. Ведь это правда, пусть Одилия и не думала об этом в таком ключе. Наверное, дело крылось в зависти.

Пери заплатила за всю выпивку. Положила «Американ экспресс» на стол, и официант унес карту, не успела Одилия возразить. А когда карту вернули, Пери взяла Одилию за руку и они пошли к пляжу, подальше от машин; шагали нога в ногу, размахивали руками в такт. Когда добрались до пляжа, Пери рухнула на влажный песок, и волны щекотали кончики ее волос. Одилия к ней присоединилась. Было темно. Полнолуние. Свет исходил лишь из окон домов над пляжем.

Они долго молчали, прислушивались к шелесту волн, не отпуская рук.

– Расскажи мне секрет, – шепнула Пери. – Такой, которым ни с кем не делилась.

Ее дыхание обжигало Одилии щеку, даже мурашки по спине побежали. То место на щеке, по которому Пери провела пальцем, все еще горело.

Секрет? А у нее разве есть секреты? У всех они есть. Может, украли что-нибудь из семейного магазинчика; может, списывали на контрольной; может, не вмешались, когда сестру напрасно обвинили в проделке. Секрет, которым ни с кем не делилась? Одилия прикусила губу. Она подумала о разговоре с Пери, о том, что та в ней увидела. И до сих пор не понимала, почему Пери пригласила ее выпить вместе. Да у такой, как Пери, явно есть куча дел поинтереснее, чем сидеть с провинциальной простушкой. У Одилии даже не хватило решимости спросить. Может, в этом и крылась ее беда? Она низко себя ценила и не могла поверить, что кто-то искренне хочет ее послушать, узнать ее мысли и мнение.

Одилия сглотнула. Повернулась лицом к Пери. Во тьме белки ее глаз сияли, как маленькие луны.

– Думаю, мои низкие ожидания от жизни не давали мне просить большего, желать большего. Я будто… невидимка и всегда считала: такова моя судьба. Средненькая внешность. Средненький ум. Средненькая жизнь. – Она выдохнула, положила руку на живот и обвела пальцем пупок. – Но после встречи с тобой я вижу больше возможностей. Уже не чувствую себя такой… задавленной.

Пери коснулась ее лица в том же месте, что и в прошлый раз, только провела по щеке всей ладонью.

– Я тебя разглядела.

У Одилии запылало лицо. Наверное, Пери чувствовала жар ее кожи.