Сейчас

В городе мне почему-то еще более одиноко, чем у мамы. Странно, конечно. Может, дело в том, что я бездельничаю, а Куин каждое утро просыпается на работу и оставляет меня одну. Вдруг понимаю: в прежней жизни я почти не бывала дома. Естественно, я тут ела, спала, смотрела телевизор, – однако прежде не знала всех стен, уголков и щелей, где играет светотень.

Рука так и тянется написать старым друзьям – тем, кто не знал, как относиться к моей дурной славе. Увы, время поставило между нами преграду: я и раньше редко с ними общалась, а теперь, когда мне больше всего нужна поддержка, я слишком горда для первого шага, слишком испугана. Не хочу показать свое отчаяние и в то же время не хочу быть отверженной.

Иногда прогуливаюсь в Проспект-парке или брожу по району, Проспект-Хайтс или Парк-Слоуп. Откликаюсь на вакансии. Хожу на собеседования в компании, связанные с производством одежды, на должность в сфере маркетинга косметического бренда, на позицию по продажам в технологическом стартапе. Никто не перезванивает.

Временами, когда Куин уходит, я опускаю шторы в гостиной, сажусь на диван, накрываюсь зеленым пледом и ныряю во тьму, представляю, что я в коконе. К счастью, это занятие вскоре приходится бросить: весеннее солнце просачивается в окна и напоминает, что не стоит отрезать себя от мира, а жалеть себя – не выход.

Куин замечает мое одиночество по привычке бросаться ему навстречу, когда возвращается, спрашивать, как прошел день, какие планы на вечер, не нужно ли что-нибудь починить дома.

– Найди себе хобби, – не выдерживает он, когда возвращается после пьянки с коллегами, а я смотрю восемнадцатый сезон «Семейства Кардашьян», хотя неделю назад еще смотрела первый.

Порой в минуты мучительных раздумий я гадаю, не следовало ли искать работу с самого начала, когда Худа только-только меня уволила? Вдруг пробел в резюме все мне и портит – помимо самого моего имени, конечно?..

Я пока забросила «Инстаграм» Одилии, однако фото, где она с Томом и Тельмой Кей, закрепила среди вкладок. Я по-своему изучаю жизнь, которая из-за меня застыла навсегда. Пытаюсь найти Тельму Кей. Ищу в «Гугле». Переступаю через себя и гуглю ее имя в сочетании с именем Тома. Ничего. Как испарилась. А может, Тельма – ненастоящее имя, только для соцсетей?

И вдруг, через две недели после переезда в город, мне пишет Пейдж:

Привет, Вера! Как раз тебя вспоминала. Не хочешь заглянуть в гости на неделе? Так, ничего особенного, просто посидим, пиццу закажем.

Когда Куин возвращается, я следую за ним по пятам и размахиваю перед его носом телефоном, пока он пытается приготовить ужин.

– Что делать? Сходить к ней? Странно, да?

Куин вздыхает, режет луковицу.

– Ей явно одиноко. Но ты свой долг выполнила, когда пошла на церемонию. Ты ей ничего не должна.

– Ну, это не ответ, – жалуюсь я, пока Куин высыпает нарезанный лук в сковороду.

– Ладно, тогда иди! Если, конечно, не разбередишь себе рану и все такое. – Он поворачивается ко мне под шкворчание лука. – Слушай, здесь я не могу за тебя решать. Я не был в твоей шкуре. И в ее тоже. Любое слово может плохо обернуться. Любой совет может оказаться неверным. Хотя в твоем положении терять нечего.

Я чуть бледнею от последних слов. Куин посыпает лук специями.

– Если станет неприятно, больше с ней не общайся.

А вот тут он ошибается. Моя репутация в ее руках. Если бы хотела, она могла бы начать новую волну интернет-троллинга, всем рассказать: слухи не врут, я и правда бессердечная. Теперь-то, конечно, по новостям об этом не объявят, зато можно растравить «Твиттер». А это было бы некстати, я ведь ищу работу.

Из этого опасения и решаю ответить.

В прежней жизни я бы не удостоила Пейдж вниманием, а может, и презирала бы. Легко выкинула бы из памяти ее имя, ее саму и все, что с ней связано. Какая-то она проблемная, но не легкомысленная или забавная, чересчур старается над волосами и макияжем, и получается вычурно, некрасиво: пряди слиплись от геля, тональный на тон темнее нужного, да еще нанесен на оранжевый автозагар.

Впрочем, сейчас у меня выбор невелик. Она приглашает к себе следующим вечером, будто знает: планов у меня нет. Она права, но, наверное, мне нужно слегка возмутиться?.. Отбрасываю эту мысль и стараюсь подобрать максимально спокойный, дружелюбный наряд. Нельзя одеваться, точно хочу ее перещеголять, указать на провинциальность. Мешковатые джинсы, голубая футболка, кроссовки «Адидас». Наношу капельку макияжа, собираю волосы в конский хвост.

Пейдж живет у подруги Одилии, Луизы Беннингтон – блондинки в бирюзовой тунике, с церемонии. Пейдж мне поведала за выпивкой: дом куплен для старшей дочери Луизы, но она сейчас живет в Нью-Йорке, поэтому Пейдж сама себе хозяйка в этом доме на Коббл-стрит.

– Безумно увлекаюсь недвижимостью. У меня отец в этой сфере работает. Этот дом вполне можно было поместить в «Архитектурном дайджесте», если бы только дочь закончила ремонт перед отъездом.

Я решаю пойти пешком; дорога займет больше часа, – надеюсь, на свежем воздухе голова прояснится, уйдет взбудораженность. По дороге я понимаю, что причины приезда Пейдж довольно туманны. Она якобы занимается юридическими вопросами, домом, еще чем-то подобным. Однако ничего конкретного она не объяснила, да и непонятно, почему ей поручили такие дела. Конечно, это не мое дело. А может, и мое – совсем чуточку. Я забила Пейдж в «Гугле», хотела узнать о ее карьере и целях, но ничего не нашла, только упоминания в связи с сестрой. На «Линкедин» указано, что она работала на компанию-застройщика в пригороде Детройта.

Бруклин гудит. Прекрасный майский вечер, на улице тепло. Люди сидят на террасах ресторанов, пьют и болтают. Приятная атмосфера непринужденности, свойственная Нью-Йорку весной. Обычная встреча может перерасти в вечеринку, незнакомцы могут пообщаться у барной стойки, люди могут сблизиться.

Всеобщая радость и меня приободряет по дороге к Коббл-Хилл. Любопытство с предвкушением и делали прошлую весну такой интересной – до того, как произошла вся эта история. Вот почему я так быстро соглашалась на свидания с Томом, пала жертвой его чар. Искала новых ощущений, опыта и жизненных уроков после долгой серой зимы.

Наконец передо мной вырастает трехэтажный дом из красного кирпича со слоганом «Жизни чернокожих важны» на окне. Выглядит дружелюбнее, чем жилище Тома, если не считать подчеркнутую добродетель белых жильцов. Подхожу к жемчужно-белому домофону, перед которым городская пыль почему-то не властна.

Пейдж тотчас открывает, будто ждала у двери.

– Вера! Добро пожаловать! – Она едва не душит меня в объятиях. На ней простая футболка с треугольным вырезом, под тоненькой хлопковой тканью просвечивает плохо подобранный бюстгальтер. Джинсы с неряшливой бахромой на штанинах. – Заходи, не стой! Я купила вина и нашла место, где заказать пиццу.

Она ведет меня в современную гостиную с открытой планировкой и окнами от пола до потолка. По стилю похоже на лофт, и потолки такие высокие, что встроенные светильники видно, только если сильно запрокинуть голову. Шторы опущены, комната погружена в полумрак. В кухню бреду на ощупь.

Пейдж, как и обещала, поставила на огромный стол с букетом «паучьих» хризантем бутылку охлажденного рислинга, два бокала и железное блюдо с сыром, крекерами и мясными закусками, красиво разложенными полукругом.

– Надо поливать цветы, и все. Раз в неделю приходит горничная, мне даже убираться не нужно. С ума можно сойти. Когда приехала, сделала кучу фоток. Хотя, наверное, постить их нельзя, не хочу подрывать доверие Луизы. Первый этаж готов, но дочь Беннингтонов все забросила на втором этаже. – Пейдж отщипывает кусочек сыра и задумчиво жует, а я слежу за направлением ее взгляда. Он скользит по мраморному полу с шахматной раскладкой, по столешнице ручной работы в технике интарсия. – Знаешь, всегда думала, как там Одилия живет в Нью-Йорке. Она иногда присылала нам денег. Нет, мы не нуждались, ничего такого. Мои родители из типичного среднего класса, у них хорошие пенсионные накопления. Но от таких штуковин прямо голова кругом. – Она поднимает глаза к потолку, точно к небесам. – Ладно, а у тебя как дела?

Рассказываю о поисках работы, отпивая вино, и зубы ноют от холода.

– Да, отвратительно. Начальство только прибыль волнует, а не сотрудники.

Мы пьем дальше. Пейдж достает еще бутылку вина, вливает в себя больше половины, заказывает пиццу. Одилию больше не упоминает, словно хочет получше узнать меня. Спрашивает о детстве, переезде в Нью-Йорк. О семье, прежней работе. Знает «Магдалину» – однажды купила наши брюки на распродаже, они хорошие. Спрашивает, тяжело ли жить в Нью-Йорке, хватает ли средств, тянет ли тут остаться. Хочу ли я завести семью. Какие у меня отношения с родителями.

Я отвечаю честно – то ли вино подталкивает, то ли открытое лицо Пейдж, ее ободряющая улыбка.

– Да, цены здесь неоправданно высокие, и все же я не представляю себя в другом городе. Это, можно сказать, судьба. Не знаю, как объяснить. Я все детство мечтала сюда переехать, и вот живу здесь уже десять лет, влилась в местный ритм. Понимаю, слова избитые, но так и есть. Наверное, уехать я могла бы только ради семьи. И не уверена, что хочу ее заводить.

Привозят пиццу. Пейдж не предлагает тарелки, мы едим прямо из коробки, горячий сыр стекает с моего куска на стол.

– Одилия никогда о Нью-Йорке не говорила, – вдруг заявляет Пейдж, обильно посыпая свой кусок красным перцем. – Просто однажды поставила перед фактом: мол, переезжает. А затем начала встречаться с Томом. О нем мы тоже почти ничего не слышали. Ни с того ни с сего решила. Мы даже не знали, работает она еще или нет. Все это очень странно. – Пейдж откусывает пиццу и мычит от удовольствия.

Я наливаю себе вина.

– Вы совсем ничего о нем не знали? Даже про «Снапи»?

Пейдж качает головой, жуя.

– Мы знали, что он богатый. И друзья у него богатые – вероятно, так они познакомились, через ее новых друзей.

Вино придает мне отваги.

– Она себя переделала, да? Похудела, кое-что подправила по мелочи…

Пейдж ставит бокал на стол чуть более резко, чем обычно.

– Значит, заглядывала в ее соцсети?

Краснею, выпрямляю спину и призываю все самообладание.

– Да. Заглядывала в «Инстаграм». Хотела получше ее узнать. – Я поигрываю с ножкой бокала.

– Точнее, узнать ее прошлое, – кивает Пейдж. – Ты не одна такая. Эту смену образа хотели сделать гвоздем документального фильма, – небрежно бросает она, а я вздрагиваю и беру еще кусок пиццы. Тусклый свет красиво играет на лице Пейдж.

– Серьезно?

Конечно серьезно. Не я одна бросилась изучать Одилию, тем более в эпоху, когда зрителям только и подавай свеженькую криминальную историю. Наверняка они узнали побольше моего, они-то не связаны с погибшей, с ее тщедушным, разлагающимся телом.

– Да. Сама ничего не понимаю. Родители тоже. Мы понятия не имеем, откуда у нее деньги. Когда началось все это преображение, мы Одилию несколько месяцев не видели. Якобы работа отнимала много времени. Ее соседка той осенью переехала, поэтому с ней связаться не получалось. Не помню, как ее звали… – Пейдж вдруг шагает через всю кухню, достает из домашнего бара бутылку отличного мескаля, разливает по стопкам и подает одну мне. – Такой только в личном самолете пить, честное слово. Надо медленно потягивать… Плевать. – Она опустошает свою порцию, не успеваю я даже попробовать напиток. – Как я уже сказала, друзья и коллеги Тома отказываются давать интервью и вообще ничего не рассказывают. Что-то там связано с компанией. Думаю, ни один продюсер не решит впутываться. Конечно, всегда можно снять фильм про само преступление, но это не так увлекательно. Все жаждут подробностей о личной жизни Тома и Одилии. Как они познакомились, какое у него было детство. А ответить на эти вопросы некому. Одилия как познакомилась с ним, так перестала открываться людям.

Делаю глоток мескаля. Вкус приятный, землистый, терпкий, обволакивает горло теплом.

– А ее друзья? Те, что устроили церемонию?

Пейдж тянется за мескалем; ее пальцы останавливаются на полпути к разрисованной агавами бутылке с длинным горлышком.

– Если что и знают, то молчат. – Она все-таки берет бутылку, наполняет стопку. – Мне пришлось разбирать тут вещи. Я искала хоть что-нибудь – дневник, фотоальбом, любой ключик к делам, мыслям Одилии. Ничего. – На сей раз Пейдж потягивает мескаль, предлагает мне еще, но я отказываюсь.

– А с родственниками Тома кто-нибудь пытался связаться? – Через донышко стопки разглядываю мраморный пол.

– Все умерли. Ну, есть у него еще брат, но он где-то в Центральной Америке, занят бог знает чем. Даже не знаю, устраивали Тому похороны или нет. – Пейдж пожимает плечами. – Может, и устраивали – друзья или компания. – Она вздыхает, делает еще глоток, смотрит на меня в тусклом сиянии свечи, и пламя отражается в ее глазах. Горящий взгляд. – Но я хочу узнать Одилию. – Голос вдруг твердеет, становится как толстое стекло без единой трещинки, словно она не выпила ни грамма. – Хочу узнать о ее жизни здесь, кем она была, что делала, куда ходила. – Пальцы Пейдж пляшут вверх по моей руке, едва касаясь кожи, старый лак на квадратных ногтях нанесен неряшливо, задевая кутикулы. – Я едва знала сестру, когда она была жива, а теперь она умерла, и я понятия не имею, кого потеряла. А я хочу знать, каким она была человеком. Хочу узнать все невысказанные детали. – Пальцы останавливаются. – Ты можешь мне помочь.

Я вздрагиваю, едва не поперхнувшись алкоголем.

– Помочь?

Пейдж кивает, по-прежнему склонившись ко мне, оперевшись грудью на стол.

– Ее друзьям жалко меня, я ведь сижу тут одна. Приглашают везде… Но я не умею правильно держаться в таких местах, боюсь поставить себя в неловкое положение. А ты такая собранная, уверенная. Настоящая жительница Нью-Йорка. Работала в сфере высокой моды. Имела дело с такими людьми. Ты ведь заметила, как они вели себя на церемонии – даже не знали, как подступиться к нам, точно мы с другой планеты. Расскажи мне, как стать одной из них. – Пейдж едва заметно поджимает губы, сосредоточенно хмурит брови.

Отодвигаюсь, скрещиваю руки на груди и оглядываю собеседницу.

– Надо подумать, – отвечаю я после небольшого молчания. – Лишь потому, что я перед тобой в долгу.

Откровенное признание – и неважно, правдивое или нет: я перед тобой в долгу, ведь я непредумышленно убила твою сестру.