Год назад

Я тогда сама не понимала, почему так себя повела. Разумеется, любую женщину должен отвращать мужчина, который орет на бывшую. Но у меня самой сложный характер, я нередко вскипала. Особой вежливости и сердечности к бывшим тоже не проявляла.

И все же когда Том сорвался, а потом бросился за мной вдогонку, у меня мурашки по коже побежали. Я будто сняла покров, под которым он прятал основные, животные инстинкты. Застенчивость и уязвимость были фарсом. Он даже не волновался за своего ребенка и этим напомнил мою мать: когда я в детстве на неделю слегла с гриппом, она тоже ворчала, что пропустит отдых в Пунта-Кана со своими подружками по университету.

Разумеется, Том прислал мне поток сообщений, а я не удостоила их ответом. Одно было отчаяннее другого, он горячо извинялся. Говорил, что обычно так себя не ведет, что выдалась тяжелая неделя, вот он и сорвался на бывшей и ребенке, на мне. На следующее утро сообщения прекратились.

Куин после рассказа о таком ужасном поведении закатил глаза и велел следовать чутью. Худа к Тому отнеслась снисходительнее. Когда следующим утром она вошла в офис на час позже меня, сразу спросила о свидании, не успели мы даже обсудить отчеты о расходах. Выслушав, задумчиво слизывала йогурт с ложечки.

– Может, просто сорвался разок. По крайней мере, сам понял, что натворил дел. Большинство мужчин даже не сообразили бы.

Я исправила маленькую ошибку в отчете и подняла глаза.

– Не собираюсь встречаться с мужчиной только потому, что он хоть немного соображает. Давай не будем просто так раздавать похвалы.

Она проглотила еще ложку йогурта.

– Я лишь считаю, что все заслуживают второго шанса. Хотя бы ответь ему. Не исчезай молча, тем более что он небо и землю перевернет, лишь бы с тобой поговорить.

Я молча вздохнула, подвинула ноутбук и попыталась ее отвлечь на таблицу, над которой работала.

В полдень в офис доставили букет цветов. Все ахнули от восхищения. Я перенесла его на кухню и всему офису разослала имейл с разрешением его забрать, если хотят. Худа вынула один цветок, понюхала, и по ее лицу расплылась чувственная улыбка.

– Какая ты холодная, Вера! Они ведь розовые. Как мило. Он тебя обожает. Пожалуйста, ответь ему.

Я не ответила. Его поступок меня раздражал. Слишком широкий жест, все напоказ, лишь бы заслужить всеобщее одобрение. Напомнило мужчин, которые делают предложение у всех на глазах, и в случае отказа девушке приходится позорить и себя, и его.

Куин со мной согласился, когда мы поздно в четверг вернулись с какого-то ночного кутежа. Я сидела на диване, курила в одном белье и смотрела «Женаты с первого взгляда». Тут вошел Куин и начал рыться в холодильнике в поисках вкусненького.

– Согласен, немного чересчур. Да еще после третьего свидания. Играет на чувствах. И к тебе неуважительно отнесся. Ты не из тех, кто в обморок падает от цветов.

Я не ответила на сообщения Тома, однако молча исчезать тоже не хотела. Решила сообщить ему помягче. Не потому, что боялась обидеть, просто во мне проснулся страх, какое-то странное предчувствие. Ладно, обидеть я тоже не хотела. В конце концов, я радовалась встрече с ним. У нас было долгое, неспешное, гедонистическое второе свидание. Но тяга испарилась, несмотря на хороший секс, как только Том утратил мягкость и уязвимость. Я хотела все прекратить.

Утром пятницы я наконец придумала, что написать.

Привет. Если честно, я пока не готова к отношениям с человеком, у которого семейные обязательства. Клише, конечно, и дело не в тебе, а во мне. Всего наилучшего.

В субботу вечером он вновь принялся без конца слать сообщения. Я его заблокировала. А потом, честное слово, забыла о нем.

В тот вечер субботы мы с Куином пошли встретиться с университетскими друзьями, Клаудией и Эваном. Я их давненько не видела, они держались со мной слегка скованно, но после алкоголя все немного расслабились. Мы нюхнули кокаина, выкурили кучу сигарет. Сходили в три разных бара в Бушуике.

На следующее утро меня целый час рвало, я выпила порошок от обезвоживания. Выспалась, поела яичницы, которую приготовил Куин. Мы обкурились и смотрели «Солнцестояние». Позвонили Сэму по «Фейстайму», хотя формально у них был перерыв в отношениях. За работу я даже не бралась, и Худа не писала, только спросила, в каком ресторане нам поужинать в среду с владельцем знаменитого лос-анджелесского бутика.

Во вторник опять выдался солнечный, необычно теплый день. Я позавтракала шоколадным круассаном, а перед работой насладилась солнышком на скамейке в Юнион-сквер. Заурядный день – правда, случился сбой в цепочке поставок, и пришлось тренироваться на случай серьезных трудностей. А еще нас слегка встревожило, что инфлюэнсер из «Инстаграма», ставший дизайнером, украл кое-какие идеи.

Разговоры пошли только в полдень.

– Кэти, вот так жесть! – сказал наш менеджер соцсетей Тодд нашему создателю контента. – Какой-то технарь из Бруклина прикончил беременную жену.

Та ахнула.

– Вот это красавчик!

– Вот-вот! Психопаты все такие. Посмотри хоть на Ричарда Рамиреса. Какие скулы! Только этот самовыпилился, ему даже в тюрьму не напишешь, – вздохнул Тодд.

Я не обратила внимания. Даже не попросила показать статью. Слишком много было дел.

Я все узнала, только когда Худа позвонила мне из кабинета.

– Да я в двух шагах, ты чего! Напиши!

Через стеклянную дверь было видно, до чего она бледная, прямо как смерть. Я и через динамик ее слышала, и по губам читала.

– Нет, Вера. Зайди. Прямо сейчас, – велела она хрипло и глухо, точно уличная кошка прохрипела.

Я закрыла за собой дверь в ее кабинет, чтобы никто не подслушивал.

– К чему такой спектакль? Говорю же, за кражу дизайнов он ответит по закону. Все утрясется.

Она покачала головой и развернула ко мне экран ноутбука.

ТОМАС НЬЮБЕРН, МИЛЛИОНЕР И СООСНОВАТЕЛЬ ЛОГИСТИЧЕСКОЙ КОМПАНИИ УБИЛ БЕРЕМЕННУЮ ЖЕНУ И СЕБЯ.

И все во мне рассыпалось на куски.

Худа вызвала мне такси, дала отгул до конца дня. Первые минуты и часы я точно прожила в безвкусном мультфильме, отказывалась поверить в происходящее, чуть ли не смеялась. Написала Куину что-то вроде:

Он умер. Убил свою (бывшую?!!!) жену. Что вообще происходит?

Я выла в подушку; голова кружилась от бредовости всей этой истории.

Когда начался ужас? На следующий день, когда папарацци начали совать во все нос, как назойливые насекомые? Я попросила Куина узнать, что там на улице, он выглянул, и на него тоже набросились. Из какого-то общего источника они узнали, кто он такой, и жаждали вырвать у него любую крупицу сведений. Куин протолкнулся наверх по лестнице – лицо белое, как мел, которым обводят на асфальте тело, – и объяснил, что пришли ко мне.

Я все узнавала урывками. Поначалу сидела за телефоном, как приклеенная, каждые полминуты обновляла результаты «Гугла». А потом, когда узнала больше, не могла даже шелохнуться – разум и тело существовали отдельно друг от друга, волны потрясения пробегали, как ток.

В полицию позвонила экономка Анна, которая следила за белоснежными стенами. Почувствовала запах серы на входе. Тотчас побежала в комнату Пенелопы на третьем этаже и простонала от облегчения: девочка спала в кроватке, ее грудь мерно поднималась и опускалась, сердце билось ровно. У Анны уже закружилась, затуманилась голова. Экономка подняла девочку с кровати, побежала к выходу, набрала 911 и судорожно вдыхала свежий воздух.

– Они в кабинете, я точно знаю. В кабинете мистера Ньюберна. Там старый газовый камин. Окон нет! Замок на двери сломан. Изнутри открыть нельзя. Замок сломался, когда она уезжала, а он обещал починить до ее приезда, но, похоже, не починил! – задыхаясь, выкрикивала она этот поток бессвязных слов, то и дело всхлипывая – так гласили отчеты в газетах.

Анна оказалась права. Том заманил Одилию в комнату со сломанным замком, уверенный, что она покорно последует за ним, даже не подозревая о ловушке.

Полицейские в противогазах ворвались в дом. На двери кабинета, где лежали тела, они обнаружили глубокие царапины – своеобразный вопль надежды и отчаяния. За несколько минут до смерти Одилия безуспешно пыталась сбежать, вырваться из комнаты. Она умерла, зная о его страшных планах.

Он так все устроил, чтобы сразу после включения камина выделялся угарный газ, а для прекращения подачи Одилии пришлось бы лезть в самое пламя – это если она вообще разбиралась в газовых каминах. Она могла выключить огонь, поправить раскаленную деталь и, возможно, спастись. Но следователь рассудил так: от отравления сознание помутилось, ушла способность мыслить логически, осталась только животная жажда жизни, оттуда и царапины на двери.

А еще следствие обнаружило следы снотворного в бокале вина на столе. Отчеты токсиколога показали: Том незаметно добавил таблетку в напиток Одилии – доктор позволял ей раз в неделю выпить бокал вина. Снотворное в сочетании с антигистамином, которое она приняла уже сама, чтобы лучше уснуть, притупили сознание, ну а ядовитый газ погрузил ее в сон.

Даже если бы она смогла выключить подачу газа, все равно задохнулась бы в комнате без окон. Дом, несмотря на великолепие, должным образом не ремонтировали. Следователь не в первый раз сталкивался с некачественной работой дорогого подрядчика.

За несколько дней до этого «Снапи» забрала из домашнего офиса всю технику, поэтому на компьютер рассчитывать не пришлось. К тому же Том оставил на кухне оба их телефона. Помимо предсмертной записки сохранился клочок бумаги с небрежными пометками – вероятно, чертеж загона, над которым работал Том (вроде бы для лошадей).

Записку детективы нашли в ящике стола, а потом ее содержание просочилось в прессу:

Дамы и господа!

У меня нет выбора. Вера Макдоналд не оставила мне выбора. Ее жестокий отказ нанес моему сердцу глубочайшую рану, с которой жить невозможно. Прости, Пенелопа, это лучший выход для всех. Твоя мать заслужила покой, она не должна страдать из-за моих прегрешений. Вера, я даже сейчас тебя люблю.

Никаких доказательств насилия – ни физического, ни морального. Да, Том кричал на жену по телефону. Да, ходили слухи, что он мало участвовал в жизни семьи, не заботился о ребенке и, даже когда купал девочку, не прислушивался к советам и отказывался от помощи. Но полицию это не волновало. Они выглядели хорошей парой с обычными ссорами и примирениями. Расследовать попросту нечего.

Худа посоветовала еще немного отдохнуть. Как мне тогда казалось, по доброте душевной – ведь «Твиттер» кишел угрозами, отфотошопленными снимками, на которых я сосу член, фотографиями из школьного альбома, где у меня в глазах стрелы, а на лице – сперма, до дрожи реалистичными фейковыми видео, где мне простреливают голову. Убийца детей.

Убийца детей. Ведь в глаза многих Том – а значит, и я с ним – убил не только мать, но и дитя. Нерожденное дитя.

Я попыталась вернуться на работу. «Нет-нет, отдохни пока», – говорила Худа. Я не выходила из квартиры. Куин приносил мне еду. Я ничего не ела. Таяла на глазах. Подумывала удалить «Инстаграм» еще до прихода папарацци, однако все равно забила в поиске свое имя. Удивительно, как изобретательна ненависть, особенно когда не знаешь человека. Теперь это стало моим воздухом, оставалось только его вдыхать – ненависть толп, жаждущих моей смерти за преступление, которого я не совершала.

Пусть не совершала, но умерли они по моей вине. Наш последний разговор тоже слили – тот, где я отказываюсь с ним встречаться из-за его семьи. Доброхоты, желавшие мне смерти, изнасилования АК-47 и простреленной матки, вообще-то были правы. Все это случилось из-за моих самооправданий и неубедительных попыток как-то расставить границы в отношениях с мужчиной, которого я видела всего три раза.

Естественно, люди с зачатками логики и достойные СМИ меня не винили. Но благородством просмотров не наберешь. А люди, интересующиеся этой историей, хотели сделать из меня злодейку, искали козла отпущения.

Друзья и коллеги отправляли поверхностные сообщения – выражали сочувствие. Я связалась с давними друзьями; пожаловалась, как мне тяжело и одиноко. Кончилось дело короткой перепиской. Никто не хотел меня касаться, никто не хотел со мной связываться. Никто не знал, как ко мне относиться. Я намеренно избегала близких отношений, и меня настигла расплата.

И наконец-то, наконец-то, когда я впервые за неделю долго и тщательно мылась в душе, Куин установил на ноутбук и телефон ограничение – я больше не могла искать информацию о себе. Я на него накричала. Что мне еще остается?! Куин взял меня за плечи и ответил:

– У тебя остаюсь я.

Не помню, сколько прошло времени, когда я вернулась на работу. Худа меня избегала, просила еще отдохнуть. А когда я пришла в офис, как всегда рано, ключ не подходил к замку. Худа была там и знала о моем приходе. Я звонила, писала. Она молчала. Двадцать три минуты спустя пришел имейл. Сухое письмо. Меня уволили – якобы из-за ошибки в отчете о расходах. Вещи мне вышлют на дом.

Я заперлась в туалете, включила сушилки для рук и кричала.

Позже выяснилось: Худа потеряла инвестиции. Из-за меня. Я испортила имидж бренда. Инвесторы согласились пересмотреть решение, если меня устранят из компании. Как по мне, все просто случилось не вовремя. Если бы встречу по инвестициям назначили хоть на месяц позже, я бы уже восстановила репутацию. Я за все это время даже не сообразила спросить, как все прошло – вроде бы само собой разумелось, что хорошо. Увы. Я, мое имя и лицо, все испортили.

Тогда я собрала вещи, попрощалась с квартирой и сбежала к матери, которая за все это кошмарное время лишь раз поинтересовалась, как у меня дела.

«Одна жертва выжила», – писали все газеты, имея в виду Пенелопу. И все же порой мне казалось, что и я была с ними в тот роковой вечер – вторая жертва безжалостного, подлого поступка Тома.