Сейчас

Волосы Хамано разбросаны повсюду. На моем туалетном столике, в углах моей комнаты, даже в самых необычных местах вроде подоконника я нахожу шелковистые пучки. Собираю их пылесосом, раскладываю повсюду саше с шалфеем – в конце концов, я дочь своей матери. Куин вопит, чтобы открыла окно. Соседка снизу с ужасно громкой собакой на поводке, увидев меня, замирает, словно призрака встретила. Я обхожу ее, как шустрый дух, наваждение.

Скучала по своей квартире. По выходящему на солнечную сторону окну в гостиной, по одной сломанной конфорке. По уродливым светильникам и пыльным корешкам книг на огромной полке. Скучала по Куину, запаху его органического стирального порошка, привычке насвистывать в душе и всегда использовать подставку для кофейного столика, хотя он и так со специальным покрытием.

Хорошо вернуться домой. Правда, уже на следующий день мы собираемся в Вест-Виллидж на церемонию – я просыпаюсь в поту и ловлю ртом воздух. Мне приснился Том. Он заявился на церемонию, подошел ко мне и поцеловал громко и смачно. А после сожрал меня без остатка, причем из мокрого жующего рта выпадали кусочки моей плоти. Мне было больно. Больно даже во сне, хотя это вроде бы невозможно. Пожалуй, я хотела страдать, как страдала она, когда ядовитые испарения погрузили ее в забытье, в мертвый сон.

Долго моюсь в душе, мажу кончики волос кондиционером, тупо глядя на воду, стекающую в слив, и представляю, как она окрашивается в алый от крови, ее крови. А потом и правда появляется кровь – месячные начались раньше, и я в который раз задумалась: а ведь тело Одилии застыло навеки, и сама она не научит Пенелопу, как относиться к своему отражению в зеркале.

Надеваю мешковатое скромное платье из крепа, бежевые туфли и свободное пальто кремового оттенка, которое болтается ниже лодыжек. Наношу только капельку макияжа – скрыть синеву под глазами. Волосы я давно обстригла, еще когда по новостям меня показывали с длинными. Теперь они до плеч, ломкие, кончики секутся – я добрых полгода не ходила на стрижку. Собираю их в пучок, гляжу в зеркало и отчаянно надеюсь, что увиденное мне понравится. Всегда ведь нравилось.

Куин подходит ко мне в гостиной. Целует руку и внимательно оглядывает.

– Знаешь, я на тебя не давлю. Я же тебе сунул приглашение под нос, предложил пойти. Можем остаться, только скажи. Или уйти, чуть что не понравится. Сходим перекусить.

Делаю глубокий вдох, закрываю глаза и думаю о юной застенчивой Одилии с выщипанными без меры бровями. Я хочу пойти. Пойти, увидеть ее близких. Увидеть в ней живого человека, а не свою антагонистку, свою трагедию.

– Идем, – говорю я, и мы с Куином под руку спускаемся по лестнице.

Церемония проходит во дворе красивого многоэтажного дома на солнечной стороне. Кто же все организует? Наверное, друг или подруга. Интересно, он или она знает, что меня пригласили? Шагаю по выложенному мозаичной плиткой полу, не снимая солнцезащитных очков. Нас останавливает усатый охранник. Журналистам проход запрещен. Охранник просит выложить телефоны, проверяет, нет ли у нас камер и других устройств. Все в порядке, нас впускают.

Куин вновь берет меня за руку. Задерживаю дыхание. Мы шагаем по коридору с зеркальными стенами, проходим мимо лифта. И наконец – наконец! – от двора нас отделяет только дверь с окошком. На миг я вижу лишь преломленный свет, калейдоскоп цветов, свитеров, растений; меня ослепляют солнечные лучи.

А потом мы выходим на улицу, на свежий воздух, садимся в самом конце, на последний ряд поставленных вплотную стульев.

Ко мне никто не приглядывается. Пока.

Впереди стоит микрофон, рядом два огромных снимка Одилии. Кто-то раздает программу церемонии. Куин берет листок, я – нет. К счастью, никто не может ко мне подсесть – мой стул последний в ряду. Зато рядом с Куином садится солидная пожилая пара. Наверняка с ним заговорят: он умеет располагать к себе всех старше шестидесяти лет.

– Хорошо, что церемонию решили устроить сейчас, – щебечет пожилая дама. – Теперь можно все провести как положено. А то эти стервятники так и норовили заглянуть. Ах да, я Пола Эдвардс. Это мой муж Хэнк. Мы из сто пятьдесят девятой квартиры, живем по соседству. Помню, как они въехали. С виду – счастливая пара…

Куин отвечает кивком, переплетает пальцы с моими.

– Никогда ему не доверяла. У нас сады были рядом, и он вечно обманывал насчет какой-нибудь постройки. А вот девушка хорошая была. Да, хорошая. Бедняжка! Надо же, на нашей тихой улочке… Пока их дом не купили, но вот-вот схватят, это точно. Правда, там по юридической части не все гладко. Уверена, какие-то темные делишки замешаны. Ох и негодяй он был… – Она щелкает языком. – Кстати, а вы откуда их знаете?

Куину не приходится отвечать. К микрофону подходит высокая блондинка в бирюзовой тунике. Приветствует всех. Представляется Луизой Беннингтон. Благодарит некую Ширли за гостеприимство, за возможность провести церемонию здесь. Напоминает: мы сегодня чествуем жизнь, а не скорбим о смерти. Призывает сделать пожертвование в фонд борьбы с домашним насилием. Обещает апероль-спритц, любимый напиток Одилии, а еще легкие закуски после всех речей и выступлений.

Кружится голова. Меня обдает запахом лаванды, что растет в саду во дворе. А ведь я чувствовала этот аромат на ней – точнее, это ее аромат, а я его чувствовала. Когда сбрызнула запястья парфюмом с ее туалетного столика. Откуда взялась такая наивность? Повсюду лежали ее вещи, а я без вопросов верила откровенной лжи Тома.

Закрываю глаза, изо всех сил сжимаю руку Куина. Внутри поднимается паника, холодная и темная, вот-вот просочится наружу. Не открываю глаз; тревога не дает мне встать, уйти, сдвинуться хоть на дюйм. Уловить хоть слово. Слышу только зловещий гул, грозящий разрушить мое сознание.

А потом…

Куин помогает мне подняться и ведет к краю двора. Все встают. Церемония окончена, а я умудрилась стереть ее из памяти.

– Ты как? – шепчет Куин.

– Плохо. Хочу уйти.

Не следовало мне приходить. Тут всюду аромат цветов и люди, люди, которые знали ее, любили… А я кто? Незваная гостья, предвестница тревог и ужасной боли. Что я натворила? Чего ожидала от церемонии? Мой приход и для меня вреден, и для других. Я могла принести этим людям лишь страдание.

Возвращаюсь в дом, в прохладный мраморный вестибюль, подальше от толп, и вдруг кто-то касается моего плеча. Куин защищает меня, пытается увести прочь. А я все равно откликаюсь по старой, не изжившей еще привычке человека, который умеет себя вести на встречах и праздниках.

Обернувшись, я вижу Одилию, только на десять лет моложе, ее лицо проглядывает через неумелый макияж и безвкусно окрашенные волосы.

– Вера! Хотела поздороваться, пока ты не ушла. Очень рада тебя видеть. Для нас это много значит. – Она по-доброму улыбается, хотя глаза покраснели, а тушь и подводка размазаны от слез. – Я Пейдж, сестра Одилии.

Наверное, это она руководила церемонией. Ожидала, что я знаю, кто она такая. Пейдж, конечно, Пейдж. Младшая сестренка Одилии – она выкладывала в «Инстаграм» совместное фото. А теперь она превратилась в девушку чуть младше меня, пугающе похожую на Одилию – мне как будто призрак явился.

– Пейдж, – повторяю я, и девушка обнимает меня, долго и крепко. – Приятно познакомиться.

– Родители и вообще родственники очень хотят с тобой познакомиться. Может, задержишься на минутку?

Меня уводят обратно во двор, где семья Одилии сидит за столом почему-то особняком от всех, словно они лишние на годовщине смерти собственной дочери.

В первый раз за вечер я слышу шепоток. На улице, в дневном свете, люди меня узнают. Удивленных возгласов нет, только шепот, взгляды на мою одежду, короткую стрижку. Однако Пейдж тянет меня дальше, к семейству, и отвернуться от них уже нельзя, нельзя затеряться в толпе.

Вот и стол. Меня вдруг душат в объятиях, я утыкаюсь носом в голубой хлопковый свитер. Только когда отхожу подальше, понимаю, кто меня так крепко прижимал к себе. Мать Одилии, низенькая и округлая, с короткими белокурыми волосами, завитыми в кудри. Розовая помада. Во всем облике честность, встряхни – так и взметнется облачком, как пыль в старом ковре. Чувствую на щеке ее липкий поцелуй.

– Вера, – выдыхает мать Одилии, глаза ее блестят от непролитых слез. – Приятно наконец с тобой познакомиться. – Она сжимает мою руку, и аккуратно подпиленные ногти впиваются в кожу.

– Взаимно, – мямлю я. Солнце вдруг начинает палить, его лучи проникают даже сквозь очки, я морщусь.

Мать Одилии (имени я не расслышала) обводит рукой группку людей.

– Вот Одри и Лаура, двоюродные сестры Одилии. Мой муж Ричард. Дороти и Юджин, тетя и дядя Одилии. Пенелопа осталась в Мичигане с соседями.

Родственники машут мне, а я тотчас забываю их имена; моя рука безвольно покоится в руке матери Одилии. Ее близкие сгрудились у стола, вид у них ошарашенный, печальный, им явно неловко.

– Очень приятно с тобой познакомиться, – повторяет отец Одилии. Он болел, а Одилия за ним ухаживала, пока Том был со мной.

Он щуплый мужчина с седыми волосами, пергаментной кожей с набухшими фиолетовыми венами. Глаза у него синие, но подернуты пеленой, точно за последние месяцы в них скопилась влага и теперь всегда стоят слезы.

Осторожно улыбаюсь. Мать Одилии выпускает мою руку, однако по-прежнему сияет улыбкой, муж и дочь тоже не отстают. За спиной слышны хихиканье и шепот, и я невольно становлюсь поближе к троице, словно они могут меня спасти от праздных взглядов и длинных языков. Куин заговаривает с двоюродной сестрой Одилии, а меня отводят под тень дерева.

Я вновь удивляюсь, что к нам никто не подходит. Казалось бы, дело во мне, но даже когда я стояла от родных Одилии далеко, к ним никто не приближался. Как будто мы, главные жертвы этой истории, прокаженные. Наверное, они привыкли к пристальным взглядам и шепоту.

– Мы рады, что ты получила приглашение. Очень хотели с тобой встретиться. Кстати, это Пейдж предложила тебя позвать. – Она кивает на Пейдж, а та отвечает мне многозначительным взглядом; губы ее поджаты, а глаза мягко блестят.

– Да, хотели с тобой встретиться. Тебе досталось, конечно. И всем нам, разумеется. Вот я и подумала, что теперь, когда все немного поутихло… надо получше узнать друг друга.

Сейчас бы апероля – хоть немного отвлечься от абсурдности положения, их ровных голосов, ослепительного солнца.

– Вот мой друг Куин, мы вместе пришли. Он тоже так сказал. Что нам нужно встретиться. – Натянуто улыбаюсь, потираю запястье. – Вы из Мичигана прилетели? – Солнце движется по небосклону, от жара покалывает кожу.

– Мама с папой да, – отвечает за них Пейдж. – А я пока живу здесь, кое-какими делами занимаюсь. Живу у дочери Луизы. – Она быстро моргает, словно хочет прогнать непрошеные слезы. – Давай-ка принесу апероля, хорошо?

Я благодарю, и она уходит, осторожно лавируя среди гостей, точно чужая на церемонии в честь собственной сестры.

– Нам нелегко, – вдруг признается мама Одилии. – Нелегко здесь находиться. Сама видишь. Да все видят. Они нас избегают, друзья Одилии. Они очень щедры, разумеется. Поселили нас в роскошном отеле. Пейдж бесплатно остается в очень красивом доме. Но они не хотят с нами знаться, понимаешь? Побаиваются нас. А может, мы им не ровня? Они с нами не разговаривают. Мы им неинтересны.

Муж рассеянно поглаживает ее по плечу.

– Мэнди, они просто не знают, что сказать. – Он поворачивается ко мне. – Никто не знает, в этом и суть. У тебя тоже так?

У него такой мягкий, ласковый голос, что я едва не плачу от такой маленькой доброты.

– Да.

От дальнейшего ответа меня спасает Пейдж: она протягивает мне оранжевый напиток. Я тотчас его ополовиниваю.

– Вкусный, правда? – весело бросает Пейдж, благовоспитанно потягивая из своего бокала. – Я не знала Одилию в то время, когда это был ее любимый напиток. Но понимаю ее выбор.

Странная, ненароком брошенная фраза. Хочу расспросить Пейдж, однако тут подходит Куин. Он представляется и бросает на меня вопросительный взгляд. Я едва заметно киваю.

– Прекрасная церемония. Наверное, вам приятно вот так чествовать жизнь Одилии. И речи были замечательные. – Куин поднимает бокал.

– Мы в подготовке не участвовали, – заявляет Пейдж. – Мы только занимались списком гостей и рассылали приглашения родственникам. – Она делает изрядный глоток, повторяя за мной. – Наверное, Одилии понравилось бы. Мне-то откуда знать.

Мэнди многозначительно поглядывает на дочь.

– Она любила цветы. Любила все красивое. Ей понравилось бы, пусть даже мы и не участвовали в подготовке.

– Вот поэтому и понравилось бы, – бормочет Пейдж. Затем поворачивается ко мне. – Хочешь уйти? Я бы чего покрепче выпила. – Она распахивает глаза, и нарощенные ресницы поднимаются к бровям. Мое первое побуждение – отказаться. Слишком уж это странно. Я и так достаточно сделала: пришла сюда, поговорила с родными и подтвердила весьма проницательную догадку Куина – родные Одилии правда хотели погоревать со мной вместе.

Но Пейдж смотрит до того искренне и открыто, что я отвечаю бойким «конечно».

– Ура! На углу есть неплохой с виду бар. Мам, пап, я к вам вечером загляну, хорошо?

Они отвечают кивком. Немного пугает их покорность. До чего странное добродушие… Они не навязывают мне Пейдж. Если подумать, она сама навязывается. А они останутся одни в месте, где чувствуют себя чужими.

– Увидимся дома? – спрашивает Куин, когда Пейдж ведет меня за собой. Я киваю, иду за ней и оглядываюсь через плечо – гляжу, как моя единственная надежда и опора теряется среди гостей. Мы забираем телефоны из вестибюля, а потом Пейдж не выходит через парадную дверь, а еще раз ведет меня по двору, только держится ближе к забору с острыми пиками. Как ни странно, на нас никто не смотрит, никто не пялится. Пейдж прикрывает меня, точно щит. А может, мы всем уже безразличны – скандальная встреча семейства и любовницы притупилась благодаря алкоголю и темам поинтереснее.

Мы выскальзываем через дополнительные ворота, которые ведут сначала в аллею, а потом – на улицу. И откуда Пейдж знала? Может, продумала план побега, как только явилась на церемонию? Ревут автомобили и грузовики, мчащиеся в сторону Вестсайдского шоссе, – во дворе кусты хоть мало-мальски приглушали шум.

Пейдж крепко держит меня за руку, а когда мимо несется грузовик, едва не заезжая на тротуар, я тяну ее к себе, словно мы связаны одной нитью. Как Пейдж и обещала, нас ждет бар со светлыми деревянными панелями и причудливой плиткой.

Пейдж плюхается за столик на террасе. Расспрашивает обо мне: где я живу, чем занимаюсь. Отвечаю, как могу – сдержанно и честно. Говорю, что ищу новую работу. А разве ищу?.. Мне давненько не задавали таких вопросов, их только передавали от других мама с Куином. Пейдж кивает, не давит – это приятно.

Она рассказывает, где остановилась. Не знает точно, надолго ли она в Нью-Йорке, однако прожила тут уже недели две. А вообще живет в пригороде Детройта, поближе к родителям, и постоянной работы у нее пока нет – распространяться на эту тему не хочет, ну и я не спрашиваю. Ей здесь одиноко, она не успела как следует изучить город.

Помолчав, она добавляет:

– Знаю, странный поступок с моей стороны. Наверное, для тебя это вообще дикость? – Она испытующе смотрит, ожидая ответа.

– Что именно? – шучу я с улыбкой.

– Журналисты с тобой паршиво поступили. А еще паршивее то, что нас пытаются стравить. За что тебя ненавидеть, ты ведь ничего поделать не могла. По крайней мере, не знала всего. Кстати, мама с самого начала тебе сочувствовала. Ну, когда поутихли немного ужас и боль. Конечно, они никуда не делись, но… Ты понимаешь, о чем я.

Подходит официант; Пейдж заказывает джин с тоником. Я заказываю совиньон блан.

– Да, понимаю.

Пейдж вздыхает.

– Она давно хотела сказать, что ни в чем тебя не винит. Никто из наших тебя не винит. Но особенно мама. – Официант приносит напитки, и Пейдж делает глоток. – Мы плохо знали Тома, вот в чем беда. Одилию тоже. Мама, конечно, этого не признает. Мы и с Пенелопой познакомились, только когда Одилия приехала в Мичиган перед смертью. На ее день рождения тоже никого не пригласили, ни на один семейный праздник. Кому понравится такое признавать? Не очень вяжется с историей о святой, которая все время посвящала отцу и покинула бренный мир стараниями мужа-развратника. – Пейдж звякает льдом в бокале. Такса у столика за спиной выпрашивает у хозяина еду.

Я трясущейся рукой держу бокал с игристым. Пейдж права. Мне это и в голову не приходило. В самые мрачные минуты, когда я погружалась в отвращение к себе, я даже не задумывалась, что родные Одилии плохо знали собственную дочь, собственную внучку.

– Она переехала и перестала с вами общаться?

Пейдж выуживает из бокала кусочек лайма и посасывает его, точно ребенок.

– Она познакомилась с Томом совсем молодой, а потом просто-напросто исчезла из нашей жизни. Не скажу, что совсем оборвала связь… Иногда звонила ни с того ни с сего. И в соцсетях мы дружили. Они с Томом раза два к нам приезжали. А в остальном между нами была какая-то непонятная преграда, и сломать ее не получалось. А мама ой как пыталась! Но Одилия с Томом с ней держались отстраненно, и друг о друге мало рассказывали. – Она допивает растаявший лед. – А теперь мама с папой опять воспитывают ребенка, тоже по-своему дикость. Пенелопа не вспомнит родителей. Слишком она маленькая. Давно перестала спрашивать, куда делась мама. Думаю, поэтому мама и не хотела ее сюда приводить: побоялась, вдруг что-нибудь вспомнит, травму еще получит…

Хочу спросить об Одилии, о ее перевоплощении в «Инстаграме», но сдерживаюсь. У Пейдж, похоже, развязался язык, ее давно тянуло высказаться. Да и не хочется признавать, что я часами следила за ее умершей сестрой в интернете.

– А ты правда была жуткой стервой в школе? И на работе? – выпаливает Пейдж чуть заплетающимся языком. – Так все пишут. Ну, самые низкопробные газетенки. А еще «Твиттер». Якобы ты была злая, коварная, всегда упорно добивалась своего. По-моему, ты совсем не такая. Хотя, наверное, этот год тебя сильно изменил.

Я молча допиваю вино. Вопрос Пейдж не застает меня врасплох. Мне нравятся ее прямота, напористость. Она не пытается выдавить из меня признание, а спрашивает в лоб.

– Я была популярной. Всегда знала себе цену. Всегда хотела пробиться. Несколько лет работала в индустрии моды, там без подлостей и стервозности не обойдешься. Не люблю серость. И не собираюсь делать одолжение и изображать интерес, если чьи-то идеи недостойны моего внимания. Поэтому да, я могу быть резковатой. Но попробуй назови так мужчину, и погляди, что он скажет.

Пейдж кивает, словно нашла ответ на свой вопрос.

– С такой стороны я вопрос не рассматривала. И правда, какая связь между твоими поступками в семнадцать лет, поведением на работе и случаем с моей сестрой?

Возвращается официант, спасая от необходимости ответить. Пейдж заказывает еще джин с тоником, и я следую ее примеру – заказываю водку с клюквенным соком и капелькой лайма. Пошло все к черту! В таком разговоре без выпивки нельзя.

– Я себя часто об этом спрашиваю. На меня тогда обрушился целый поток злобы. Никогда такого не испытывала. – Язык тяжелеет, спритц и бокал вина уж притупляют чувства и осторожность, необходимую даже для обычных посиделок с алкоголем, а уж в моем щекотливом положении… – Что ж, я ведь женщина. Я стерва и я женщина. Или я стерва, потому что женщина. Одилия была такая хорошая… Наверное, они хотели сыграть на контрасте. Во взрослой жизни против меня использовать в общем-то нечего. Я много работаю. В «Магдалине» я по большей части оставалась за кадром, правда, кто-то все равно умудрился пожаловаться, что работать со мной невыносимо. Не скажу, что в годы учебы у меня была репутация злодейки, но, оказывается, в старшей школе многие мечтали мне отомстить, затаили обиду. Бывшие одноклассники припомнили времена детства, когда я была эдакой школьной стервочкой. А потом подключились те, кого я будто бы обидела уже взрослой. – Пожимаю плечами, точно не в первый раз вот так беспечно об этом говорю. Сегодняшний день и его смысл окутаны туманом. Пейдж, ее знакомое лицо и прочие детали плывут перед глазами, сливаются в пейзаж причудливого сна. Общие очертания этого пейзажа мне понятны, а его суть пока загадка – вот и остается бродить, покуда не проснусь.

Приходит официант с напитками. Выдавливаю сок лайма в красную жидкость.

– Странно, что Одилию не тронули. Хотя, наверное, и не понадобилось? Сначала беременная, потом мертвая. Жертва. – В голос Пейдж прокрались ядовитые нотки, какая-то непонятная горечь. А может, у меня просто в голове мутится. – Кстати, его юристы до сих пор не дают снять документалку о расследовании или записать подкаст. – Она заглатывает напиток с той же легкостью, что и предыдущие; звякает лед в поставленном обратно стакане. – Каким был Том? Ну, в то недолгое время, что ты его знала?

Начинаю рассказ. Отпиваю водки. Совсем не чувствую вкуса, только тепло в желудке. Слова вязнут на языке. Не знаю, что она хочет услышать. Никто меня об этом не спрашивал – никто кроме детектива-мачо с торчащими из ноздрей волосами. Не хотелось с ним говорить, а ему явно были неприятны моя интонация, манера себя держать. В голосе детектива сквозило пренебрежение, даже когда он расспрашивал о моей роли в убийстве. Самоубийстве.

Он дал свой телефон на случай, если что-нибудь вспомню. А еще нацарапал личный номер. Я так и не позвонила. Не удивлюсь, если обиделся и участвовал в тредах на 4chan, где часами поливал грязью мою внешность вместе с остальными.

Моргаю и возвращаюсь в настоящее. На меня смотрят карие глаза Пейдж под пушистыми накладными ресницами.

– Богатый. Щедрый. Прости, из моих уст звучит ужасно. – На миг прикрываю глаза. – Честно говоря, он был какой-то неестественный, картонный… Вроде все делал, как положено, а я никак не могла его понять. Тогда я об этом не задумывалась. Он… он меня обманул. Меня привлекала его неловкость, уязвимость – эдакий незадачливый красавец. Чем больше времени проходит, тем лучше понимаю, что попалась на удочку. – Едва не добавляю: «И мы все знаем, что случилось, когда я сорвалась с крючка». Мы и правда знаем. Даже слишком хорошо.

Пейдж косится на тротуар, на прохожих с детьми и собаками. Я не замечала шума, а теперь он оглушает. Гул голосов, шелест шин по асфальту. Накатывает усталость.

– В моей семье нет немцев, – вдруг заявляет Пейдж. – Просто мои родители поехали в Берлин. Их единственное путешествие за границу. Хотели навестить папиного друга на военной базе. Одилией звали официантку, которая их обслуживала в ночь ее зачатия. Они запомнили имя. Всегда завидовала. А кто бы не завидовал, с моим-то именем? Меня назвали в честь бабушки, без всяких интересных предысторий. А имя «Одилия» не подходит для городка вроде Вайнека или Нови, согласна? Я раньше винила свое имя в том, что осталась торчать там, пока она вела гламурную жизнь в Нью-Йорке.

Пейдж допивает бокал, я тоже.

– Мне пора к родителям. У них большое потрясение, сама понимаешь. Ты мне нравишься, Вера. Еще увидимся? – Ее голос тверже моего, спиртное его скорее подкрепляет; щеки раскраснелись, но не так горят, как мои, а глаза шарят по лицу, как будто ищут укромный уголок, где можно пристроиться.

А хочу ли я опять видеться с Пейдж? Усталый, пьяный мозг ищет ответ. Я киваю, не успев подумать.

– Да-да, конечно. Запиши номер.

Мы расплачиваемся и уходим. Солнце медленно клонится к закату. В голове туман, я не понимаю, который час, а весенний воздух душит своей свежестью. Вот бы в темноту без единого просвета. Все как-то чересчур. Я жажду сумрака прохладной темной спальни.

Она обнимает меня за шею, крепко прижимает к себе – на миг появляется жуткое чувство, что я глубоко под землей. Пейдж целует меня в щеку, хмельное дыхание щекочет ухо, на горящей коже – влажная, радушная слюна.

– Скоро увидимся, Вера. Нам есть о чем поговорить.

Она сжимает мою руку и уходит твердой, трезвой походкой – очевидно, выпивке она и посвящала все эти вечера в кирпичном доме, где теперь живет. Впрочем, разве можно ее винить?

Иду к метро дрожащим, неверным шагом. Пьяным. И все-таки добираюсь до дома.

Позже, под одеялом, после трех обезболивающих таблеток в желудке, где нет ничего кроме алкоголя, задернув шторы и выключив свет, я достаю ноутбук и изучаю «Инстаграм» Одилии, точно фанатик – религиозные письмена.

Наступило лето. Одилия постит реже, теперь только фото, где она вроде бы одна в ресторанах. Хотя она никак не может быть одна. Это же не селфи, ее кто-то снимает. Она скромная, миниатюрная, даже элегантная. Ужинает в ресторанах с тканевыми салфетками. По-прежнему в Вайнеке, только в другой, более шикарной его части. Песок почище, сандалии ухоженнее, от Джека Роджерса. А вот фото на яхте.

И всегда одна, на лице нет чувств, даже выражения нет. Она научилась особой отстраненной улыбке – загадочному, едва заметному, по-своему приветливому изгибу рта; такую замечаешь на дамах определенного положения. Под этими фото меньше лайков, меньше комментариев. Лишь одно имя появляется постоянно: Тельма Кей. Приходила ли она на церемонию – новая подруга, которая познакомилась с Одилией в период внезапных перемен?

И тут сердце замирает, дыхание перехватывает – вот он! На миг хочется отвести взгляд, ударить по крошечной части экрана, на которой изображено самодовольное, красивое, садистское лицо. Поначалу даже не воспринимаю фото целиком: мозг сосредоточен лишь на нем, на нем одном. Волосы на снимке гуще, подбородок резче очерчен, кожа загорела, верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Фото отличается от того, где он укачивает Пенелопу – там черты разглядеть невозможно. Здесь же все видно без прикрас.

Немного скашиваю глаза, и его лицо расплывается. Теперь можно посмотреть на фото целиком, главное избегать той части, где он стоит.

На снимке пять человек; начинаю слева, где Одилия в платье кремового оттенка держит ножку бокала с золотистым напитком. На ней жемчужные серьги, волосы убраны за уши, а из открытого декольте игриво выглядывают ключицы. Улыбка широкая, видны зубы. Вечер. Компания сидит за столиком на какой-то пляжной вечеринке, но еще не настолько темно, чтобы использовать вспышку. Рядом с Одилией сидит коренастый краснощекий блондин в дорогих брюках-чинос, и его голубые глаза поблескивают, как у заядлого пьяницы. На руке блондина повисла женщина, тоже блондинка, ее голова слишком велика для узеньких плеч, один глаз прищурен, отчего лицо кажется кривым.

Дальше идет он; на его плече вальяжно лежит длинная загорелая рука, тоненькое запястье охватывает золотой браслет в виде змеи. Я не сразу понимаю, что к чему, что это рука не Одилии. Она ведь на другом конце стола.

Эта девушка очень красива. Кудрявые темные волосы, взгляд острый, умный – она смотрит в камеру, точно бросает ей вызов, побуждает фотографа стараться получше. На ней изумрудно-зеленое платье, в чашечках лифа лежит пышная грудь. Ногти пурпурного цвета, и даже в углу стола, худшем месте на любом групповом фото, она умудряется привлечь к себе внимание. Оглядываю компанию целиком – да, эта девушка затмевает всех, самоуверенно и решительно; я даже удивляюсь, что при первом взгляде на фото мои глаза метнулись к Тому, а не к ней.

Они встречаются, это ясно: язык ее тела до смешного откровенен. Том принадлежит ей, и она это знает. В ее собственнических объятиях он будто стал меньше ростом. Она обвивает его руками, как браслет – ее запястье. Если увеличить ее руку, видно, что напряженные пальчики впиваются в его рубашку.

Навожу на нее курсор – вдруг стоит тег и ее можно найти? И снова вздрагиваю. Это она. Тельма Кей. Она и комментарий оставила: смайлик с широкой улыбкой, как у Одилии, а еще надпись: «Зубы=секреты». Что бы это значило?..