Кабинет оказался маленьким, десять футов на двенадцать, с одним окном, выходящим на парковку. Два металлических стола стояли торцами друг к другу, образуя букву «Т».

Один стол пустой, стул задвинут, на поверхности аккуратно сложенные папки и фотография в рамке, семья, мужчина в форме полицейского с двумя мальчиками. Видимо, рабочее место Рамиреса.

За вторым сидел Ромеро.

Сорока с небольшим лет, среднего роста и плотного сложения. Лицо круглое, смуглое, с темной щетиной, которую с утра, видимо, побрил, но к трем дня она снова проступила.

Темные волосы зачесаны назад с пробором, начали редеть. Карие глаза, мешки под ними.

На нем была белая гуайябера, с вертикальными складками на груди, типичный кубинский повседневный костюм для майамского полицейского, не желающего париться в пиджаке. На столе пепельница с тремя окурками «Партагас», чашка кофе, наполовину пустая, телефон и раскрытая папка с протоколом.

На стене за его спиной висели фотографии. Не семейные и не служебные. Кубинские.

Несколько черно-белых снимков в простых деревянных рамках, вид Гаваны с моря, Малекон с волной, перехлестывающей через парапет. Старая Куба, узкая улица с балконами и бельем на веревках. Площадь с собором. Рыбацкая лодка у причала, подпись внизу: «Cojímar, 1958». Между фотографиями небольшой бумажный календарь страховой конторы, открыт на ноябре.

— Детектив Ромеро. Специальный агент Митчелл, ФБР.

Ромеро поднял голову. Посмотрел на меня.

Во взгляде нет страха. У Ромеро вид человека, который уже давно смирился со страхом. Скорее, тяжелая усталость, оседлавшая его плечи как пиджак на размер больше.

И что-то еще, какая-то покорность, как у старика смирившегося со скорой смертью, хотя Ромеро сорок с небольшим и до пожилого возраста ему оставалось еще три президентских срока.

— Знаю. — Он махнул рукой на стул напротив. — Сержант Перес мне доложил еще час назад, что вы хотели встретиться. Садитесь.

Я сел. Поставил портфель на пол рядом со стулом.

Открыл, достал из него копию его же протокола от пятого ноября, на две страницы, сделанные еще с экземпляра, полученного Брэдшоу у Ромеро со скрипом совсем недавно. На полях мои пометки карандашом.

Положил на стол перед ним. Развернул, чтобы ему было удобно читать.

Ромеро посмотрел на бумагу. Не наклонился, видимо, сразу узнал.

— Здесь написано «смерть при невыясненных обстоятельствах», — сказал я. Спокойно, без нажима. Указал пальцем на третий абзац второй страницы, где стояло его заключение. — Невыясненные обстоятельства. — Я ткнул пальцем выше, на первую страницу. — А здесь, в описании метода убийства указан колумбийский галстук. Способ казни, известный на улице любому, кто читает газеты. Записка на испанском со словом «Soplón», слово, означающее доносчика. Но это не просто записка, а сигнал, оставленный не для полиции, а для широкой аудитории. Тело, привязанное к стулу медной проволокой. Все элементы профессиональной казни наркокартеля. Вы их описали в первом абзаце. И квалифицировали как «невыясненные обстоятельства» во втором.

Ромеро молчал.

Я продолжал, не повышая голоса.

— На этом протоколе стоит ваша подпись. Дата пятое ноября, время четырнадцать ноль семь. Через двадцать минут после прибытия на место. Вам хватило так мало времени, чтобы успеть обойти комнату, осмотреть тело, выслушать криминалиста и продиктовать описание стенографистке. Я сомневаюсь, что у вас было достаточно времени на выяснение обстоятельств в тот момент. И с тех пор ничего нового вы не обнаружили. Последняя запись в журнале по этому делу с формулировкой «Опрос соседей без результата». Вот и все.

Ромеро все также молчал. Взял пачку «Партагас», достал сигарету и прикурил от спичек «Бакарди». Спичечный коробок из ресторана, видимо, постоянно носил собой. Медленно затянулся. Выдохнул дым в сторону окна.

В кабинете секунд десять стояла тишина. С парковки за окном донеслись звуки, кто-то заводил «Плимут», карбюратор сначала кашлял, потом завелся. В коридоре раздались приглушенный голос на испанском, потом громкий смех.

Ромеро посмотрел на меня. Не на бумагу, на меня. Прямо в глаза.

— Агент Митчелл. — Наконец заговорил он, ровно и негромко. Английский с акцентом, не сильным, но заметным. — У меня в этом городе жена и трое детей. Старшему девять, среднему семь, младшей четыре. Жену зовут Глория. Мы с ней приехали из Кубы в шестьдесят первом, по визе через Испанию, потому что прямого рейса уже не было. Я работал в Гаване полицейским с пятьдесят шестого по шестидесятый. Когда пришел Кастро, мне сказали: или ты уезжаешь, или ты идешь работать на новую власть. Я уехал. В Майами я начинал с нуля, два года мыл полы в отеле «Фонтенбло», потом пошел на курсы английского и сдал экзамен в академию полиции в шестьдесят пятом. Сейчас у меня дом в Хайалии, ипотека на двадцать пять лет. Пятнадцать тысяч долларов годового дохода. Пенсия после двадцати лет будет две трети оклада. Через четыре года я могу выйти на эту пенсию. — Он снова затянулся. — Вот вам вся моя биография.

— Я не просил вас рассказать историю вашей жизни, детектив.

— Конечно, вы не просили. Я сам говорю, чтобы вы поняли мой ответ на ваш вопрос.

— Какой такой вопрос?

— Тот, который написан карандашом на полях моего протокола. — Он кивнул на бумагу. — Вы написали «почему?». И дважды подчеркнули. Я хорошо вижу, хоть левый глаз меня начал подводить в последнее время. Пишу плохо, но читаю отлично.

Я посмотрел на свои пометки. Действительно, на полях, рядом с фразой «смерть при невыясненных обстоятельствах», моим утренним карандашом, было написано «почему?» и подчеркнуто двумя линиями. Я даже не помнил, когда это сделал.

— Так что я отвечу, — продолжил Ромеро, — но я не буду говорить, что мне позвонили сверху и надавили. Я отвечу так, как считаю нужным.

Он опять помолчал. Затянулся еще раз. Стряхнул пепел в пепельницу, точно в центр, не задев края.

— Спецагент Митчелл. У меня жена и трое детей.

— Это вы уже сказали.

— Я говорю еще раз. Потому что иногда одного раза мало.

В кабинете снова настала тишина. Я смотрел на него, а он на меня.

На лице у него не двигался ни один мускул, видимо, за двенадцать лет в полиции Майами он научился управлять лицом лучше, чем большинство людей. Только глаза живые, и в них видно то же самое, усталость пополам со смирением, и где-то в глубине еще нечто живое, человеческое, не до конца утерянное.

Я сидел еще секунд пятнадцать. Потом встал. Сложил копию протокола обратно в портфель.

Закрыл портфель и защелкнул замок. Взял пиджак со спинки стула, я его снял, когда садился, в кабинете включен потолочный вентилятор. Это далеко не кондиционер, поэтому тут душновато.

— Понял, — сказал я.

Ромеро не встал. Только едва заметно кивнул.

Я подошел к двери. Положил руку на ручку и повернул. Дверь открылась.

— Агент Митчелл.

Я остановился не оборачиваясь.

— Звонок был из управления. — ровно произнес Ромеро, как и все, что он сегодня говорил. — Сверху.

Я так и не обернулся. Стоял с рукой на дверной ручке. Одно мгновение, другое.

— Спасибо, детектив.

Вышел в коридор. Тихо и без щелчка закрыл за собой дверь.

В коридоре по-прежнему гудели лампы, мимо прошел молодой полицейский, уже другой, без задержанного, с папкой под мышкой.

На стене висели те же ориентировки. У стойки дежурного сержант Перес читал «Эль Диарио де лас Америкас», как раз перевернул страницу.

Я прошел мимо него, кивнув на прощание и очутился на улице.

Яркое солнце Майами стояло над крышами Маленькой Гаваны, теплое, не жаркое. Уже начало клониться к горизонту, как бывает в три тридцать пополудни в широтах двадцать пятой параллели.

Через дорогу виднелся кубинский ресторанчик с открытым окошком на тротуар, у стойки очередь из четырех мужчин в гуайяберах, ждущих кофе. Из окошка пахло «токинос», жареным луком и тостадо. По Калье Очо проехал автобус «Метро Дейд Транзит» с зажженными фарами, хотя до сумерек далеко.

Я отошел на пятнадцать ярдов от входа в участок, остановился у телефонной будки на углу, бросил в щель десять центов и набрал номер Брэдшоу в офисе ФБР.

Послушал гудки. Когда уже хотел бросить трубку, раздался знакомый голос.

— Брэдшоу слушает.

— Это Митчелл. Я закончил. Можешь забрать меня?

— Что-нибудь нарыл?

— Только слезы, жалобы и знакомая фраза, что ему позвонили из управления. Всемогущее управление. Сверху. И все.

— Не густо.

— На большее его фантазии не хватило. Сказал, только то, что мог придумать.

— Про жену и троих детей тоже упоминал?

— Конечно.

— Я заберу тебя через десять минут. Стой у входа.

Я повесил трубку и прислонился к будке. Достал блокнот, открыл на последней исписанной странице Ниже написал скудный разговор с Ромеро.

Поставил точку и закрыл блокнот.

Прошло восемь минут. Вскоре зеленая «Додж Полара» подъехала к участку, Брэдшоу сидел за рулем. Я сел рядом.

— Ну что, — сказал он, выруливая на Калье Очо. — Теперь в гостиницу?

— Да, теперь туда гостиницу.

— Ужинаем в «Версале»?

— В семь, как договаривались.

— На этот раз я закажу «лечон асадо», молочного поросенка. Если ты вчера вытерпел чеснок мохо, то значит выдержишь и поросенка сегодня. У них там еще есть «маривара», мутный коктейль из рома и мяты, который называется «мохито». Тоже надо попробовать, если ты хочешь узнать Майами с гастрономической стороны.

— Брэдшоу.

— Что?

— Я заметил, что у тебя вся работа в Майами проходит через чревоугодие?

— Митчелл, я двадцать лет в этом городе. Я долго думал, как здесь остаться в живых и в здравом уме. И пришел к выводу, что надо либо много работать и мало есть, либо мало работать и много есть. Я выбрал третье, много работать и много есть. Гавайские рубашки помогают выдерживать этот путь.

— Почему это?

— Они скрывают то, что ты много жрешь.

Альберто за стойкой как всегда встретил меня сдержанной улыбкой. Он все тот же, в бабочке, как будто не уходил с прошлого вечера. Кивнул и протянул ключ.

— Сеньор Митчелл. Вам пришло сообщение. — Он достал из ячейки конверт. — Несколько минут назад прибыло послание от некого мистера Хадсона. Просил передать.

Я посмотрел на Брэдшоу. Тот пожал плечами.

— Я ничего не знаю. Чего это Хадсон там придумал? Когда ты звонил мне в офис, я даже не слышал что он тебя искал. Я говорил ему, что теперь ты возглавляешь расследование.

Я вскрыл конверт и достал сложенный вчетверо листок. Записка от руки, аккуратным почерком:

«4:35 пополудни. Мистеру И. Митчеллу из ФБР. Срочное сообщение, передать немедленно от береговой охраны. Седьмой округ. Сегодня в море замечен выход „Санта-Клары“. В 11:40 утра, юго-западный курс, экипаж шесть человек. Ожидаемое появление по обычному графику, сегодня между 1:30 и 3:00 ночи. Прошу срочно ваших распоряжений. Лейтенант Хадсон.»

Я протянул листок Брэдшоу. Он прочитал и удивленно поднял брови.

— Я звонил Хадсону час назад из офиса, — сказал он. — Он сказал, что свяжется со мной, как только получит данные с радара. Видимо, получил, не дозвонился до офиса, когда я уже выехал, и отправил курьера сюда, в гостиницу. Я дал ему координаты и приказал сообщить, если будет что-то срочное.

Я посмотрел на часы.

— Это корыто будет здесь через несколько часов.

— Через десять-двенадцать. — Брэдшоу сложил записку и протянул мне обратно. — Митчелл. Поднимайся в номер, переодевайся, я тебя забираю через полчаса. Едем не в «Версаль», а в офис. У нас несколько часов на подготовку операции, надо прикинуть с Седьмым округом, как скрыть катер «Пойнт Хаббард» в восьми милях от точки передачи без звуковой засветки. Еще надо выбрать двух агентов на причал под прикрытием. Плюс Сирано из BNDD будет болтаться под ногами, а ты сказал его не подключать. Отдельный вопрос, как мы это объясним Маршаллу и Линчу, потому что они захотят участвовать.

— Мы им ничего не объясним. Мы их вообще не включим в операцию.

— Всех четверых?

— Ну конечно.

— BNDD это не понравится.

— Их можно поставить в известность после операции. Юрисдикция у нас федеральная, предмет расследования контрабанда героина через границу. ФБР имеет право вести дело без BNDD. Брэдшоу, я не хочу, чтобы Касас узнал заранее. Если Сирано крот, и он узнает за пять минут после того как мы сообщим BNDD что мы планируем операцию. Нам некого будет брать на причале, у нас не будет ни «Санта-Клары», ни Медины, ни ящиков с парусиной. Будет пустой причал и Касас, который завтра утром будет пить кофе в «Лас Тукас» и пожимать плечами.

— Понял.

— Поднимусь и переоденусь. Через двадцать минут спущусь.

— Спускайся через пятнадцать. Время дорого.

В номере я положил портфель на стол. Снял пиджак и повесил на спинку стула. Подошел к окну.

За окном все тот же внутренний двор с бассейном. Уже сумерки, в декабре в Майами темнеет в начале шестого.

У бассейна горела подсветка, голубая вода светилась изнутри. На шезлонге лежал мужчина в халате, читал газету при свете электрической лампы на столике. Где-то на верхнем этаже на балконе играло радио, это Гленн Кэмпбелл, «Райнстоун Каубой», только что вышедший хит.

Я посмотрел на телефон «Вестерн Электрик» на тумбочке. Поднял трубку и набрал номер коммутатора.

— Альберто.

— Это Митчелл, двести четырнадцатый. Соедините меня с Вашингтоном. Номер два-ноль-два, три-два-четыре, ноль-восемь-два-четыре. Лично специальный агент Томпсон.

— Минуту, сеньор Митчелл.

В трубке щелкнуло несколько раз. Линия пошла через коммутатор гостиницы, потом через междугородный коммутатор «Саутерн Белл», потом через коммутатор «Чесапик энд Потомак», сейчас межштатные звонки идут как поезд, с пересадками. Только через сорок секунд я услышал гудки.

— Томпсон.

— Сэр это Митчелл. Из Майами.

— Вот как. Наконец соизволил позвонить. Как там работа? Ты нашел на нее время в перерыве между пляжем и девочками?

— Сэр, сегодня ночью «Санта-Клара» возвращается из ночного рейса с предполагаемым грузом. Береговая охрана подтвердила выход судна в море. У меня есть четыре имени из BNDD, одно из которых ведет к кроту. Я прошу разрешения на операцию по перехвату груза на причале, с задержанием Касаса, Медины и экипажа траулера. Без BNDD.

В трубке воцарилось молчание. Надолго. Где-то на линии тихо щелкало реле коммутатора. На заднем фоне слышался приглушенный стук «Селектрика» Дороти из приемной.

— Без BNDD, — повторил Томпсон. — Митчелл. Это серьезный шаг. Они потом будут писать в Вашингтон жалобы. Если ты облажаешься, будет очень больно.

— Пусть пишут. Я не могу провести операцию, если в ней участвует крот. У меня нет времени проверить каждого. У меня всего шесть часов.

— Сколько людей?

— Катер береговой охраны «Пойнт Хаббард», восемь человек, находится в восьми милях. Брэдшоу, я и два агента ФБР Майами на причале будут под прикрытием. Четверо на причале, восемь на воде, итого двенадцать.

— Вооружение?

— Стандартное. Береговая охрана с табельным, у нас будут служебные «Смит-Вессоны». Дробовиков не берем, на причале темно, есть риск случайного огня по своим.

— Согласовано. Митчелл.

— Спасибо, сэр.

— В этот раз без импровизации, черт тебя подери.

— Обязательно, сэр.

— Я знаю тебя уже полгода месяца. Каждый раз ты мне это обещаешь. И каждый раз все идет не по плану.

— В этот раз я сделаю как надо, сэр.

— Хорошо. Звони мне, как только закончишь. Я буду в кабинете до десяти вечера. После десяти дома, Маргарет опять что-то выбросила из моих ящиков, надо разбираться. Номер домашнего ты знаешь.

— Конечно, сэр.

Он помолчал.

— Удачи, Митчелл.

— Спасибо, сэр.

Босс положил трубку.

За окном темнело с каждой минутой. Подсветка бассейна стала ярче на фоне сумерек. На тумбочке тикали часы «Уэстклокс», те самые, что я заводил вчера на три пятнадцать. Сейчас они показывали без четверти шесть.

Я снял рубашку и бросил в кресло. Открыл шкаф, достал чистую, белую, поплиновую, с короткими рукавами.

Открыл портфель, проверил кобуру с «Смит-Вессоном». Барабан полный, шесть патронов. Запасные шесть в кожаном держателе на поясе.

Сел на край кровати. Посмотрел на телефон. У меня всего каких-то паршивых шесть часов на подготовку.

Внизу, у входа в гостиницу, посигналил «Додж Полара», два коротких гудка. Брэдшоу не терпится.

Я взял пиджак, проверил кобуру под мышкой, погасил свет в номере и вышел в коридор. Дверь захлопнулась за мной с мягким щелчком замка «Юнион».

В лифте «Отис», спускаясь на первый этаж, я смотрел в исцарапанное зеркало на задней стенке кабины. На меня смотрел человек в белой рубашке, синем галстуке и сером пиджаке.

Лифт остановился. Двери открылись.

Я вышел в вестибюль. Альберто за стойкой кивнул мне, не отрываясь от газеты. На вывеске у входа мигнула неоновая пальма, раз, другой, потом застыла светясь непрерывно.

Я открыл дверь и вышел на Бискейн-бульвар.

Начался самый интересный вечер Майами.