Я молчал. Он сам говорил то, что мне нужно услышать, без наводящих вопросов.

— Расскажите про этих троих, — сказал я. — Маршалл, Сирано и Линч. Кто они, что делают в вашем отделе, как давно вы их знаете.

Диксон кивнул. Достал из ящика стола блокнот, открыл на чистой странице, взял карандаш. Видимо, привычка, говорить с карандашом в руке.

— Роберт Дж. Маршалл, мой заместитель. Сорок четыре года, в BNDD с шестьдесят шестого, до этого служил в военной полиции на Окинаве. Жесткий и аккуратный, женат, трое детей, живет в Корал-Гейблс. Курирует одновременно три-четыре дела. По «Маринеро» был в курсе всего, потому что в мое отсутствие он мой первый заместитель, когда я в отпуске или болею, он ведет дела. Получил папку в мае, на следующий день после открытия дела. Читал два часа, я ему лично рассказал детали.

Я записал данные.

— Дальше.

— Пол Карло Сирано. Тридцать четыре года, в BNDD с шестьдесят девятого, до этого работал в Управлении по борьбе с наркотиками штата Нью-Джерси. Сицилиец по происхождению, родители эмигрировали в сороковых. Хорошо говорит по-итальянски и немного по-испански. Я подключил его как аналитика в июне, нужен был кто-то, кто разбирается в латинской организованной преступности и понимает кубинский диалект. Он переводил мне записи разговоров Фуэнтеса с Касасом, которые мы получали с прослушки на причале.

— Записи прослушки. Кто их слушал, кроме Сирано?

— Я сам. Иногда Маршалл, если был свободен.

— А Линч?

— Линч у нас по техническим моментам. Координаты, время и объемы груза. Не по обычным разговорам.

— Дальше.

— Так, Томас Дж. Линч. Тридцать восемь лет, координатор по операциям с Береговой охраной. В BNDD с семидесятого года, до этого служил в военно-морских силах десять лет, оператор радиолокационной станции на эсминце. У него связи в Седьмом округе Береговой охраны, он лично знает командира катера «Пойнт Хаббард» и почти всех офицеров оперативного отдела. Я подключил его в октябре, за неделю до операции, потому что нужно было согласовать координаты, время и протокол перехвата.

— Линч получил дело целиком или только оперативную часть?

— Все дело полностью. Он сам попросил, сказал, что не может координировать перехват, не понимая, что мы ловим и почему.

— И вы дали полное дело.

— Так и есть.

Диксон посмотрел на меня.

— Это все, кто формально был в курсе дела?

— По регистру доступа да. Эти четверо. — Он помолчал. — Но это формально. На самом деле другие могли быть в курсе.

— Кто например?

— Секретарша моего отдела, миссис Хейли. Она печатает все мои отчеты. Не должна читать содержание, но печатает. Я диктую, а она печатает. Вы сами знаете, как это бывает.

— Понятно.

— Потом, курьер, который относит копии в архив. Альберт Финч, человек шестидесяти лет, тридцать лет в BNDD, до этого кстати работал в ФБР. Он папки не открывает, но иногда что-то случайно видит, когда вкладывает листы.

— Кто еще?

— Уборщица, которая моет кабинет ночью. Вряд ли, конечно, но теоретически может. Дверь шкафа я запираю на ключ, но в дни напряженной работы не всегда.

Я записал и эти данные.

— Главное в другом, — сказал Диксон. — Из этих троих кто-то сообщил Касасу. Я понимаю, что вы хотели бы услышать. Что я знаю, кто это сделал. Что у меня есть подозрение и я могу ткнуть в кого-то пальцем. Но я так не могу. Я работаю с этими людьми годами. Я с ними обедал, я был на дне рождения у дочери Маршалла в августе, я учил Сирано стрелять из «Кольта Кобры», когда он перешел к нам. С Линчем мы сидим в одном баре по пятницам на Брикелл-авеню и пьем пиво «Шлиц». Поэтому я не могу указать кого-то конкретно. Если я начну гадать, я буду не следователем, а параноиком, который из обиды на самого себя выдает близкого человека.

— Тогда не гадайте. Но у вас должны быть подозрения.

— Какого рода?

— Изменения в поведении. Кто-то ездил в командировки, которые не вписывались в график. Или стал тратить больше денег. Проявлял к делу необычный интерес. Что-нибудь вроде этого.

Диксон долго смотрел в сторону. За окном ничего не происходило, там безмолвно высилась стена соседнего здания, виднелась узкая полоска неба, далеко вверху самолет шел на снижение к Майами-Интернешнл.

— Сирано, — сказал он. — В сентябре.

— Что в сентябре?

— Сирано поменял машину. Ездил на «Понтиаке Темпест» шестьдесят восьмого года, продал его и купил «Понтиак Гран При» семьдесят второго, новый, у дилера на Юго-Западном Восьмом шоссе. Это машина за четыре с половиной тысячи долларов. Он его взял в кредит, я его спросил, когда увидел. Сирано сказал: «Жена получила наследство от тетки». Я не стал уточнять подробности. У всех иногда бывают счастливые дни.

— Откуда его жена?

— Из Нью-Джерси. Из Трентона. Тетка итальянка, по фамилии Пеллегрино, кажется. Сирано упомянул как-то раз.

Я следил за ним.

— Сирано сын итальянских иммигрантов, женат на племяннице тетки из Трентона, которая перед смертью оставила ему четыре с половиной тысячи долларов на «Понтиак Гран При».

— Я об этом думал. — Диксон закурил новую сигарету. — Я думал об этом много раз. И каждый раз приходил к выводу, что само по себе это ничего не доказывает. Такое бывает в жизни. Если я начну подозревать Пола из-за того, что он купил машину дороже, чем мог себе позволить, я встану на чертовски скользкую дорожку.

— Некоторые следователи иногда ходят по такому пути, мистер Диксон. И ловят преступников в собственных рядах. А другие продолжают ходить с ними в бар по пятницам.

Диксон долго смотрел на меня. Что-то в его лице изменилось, оно стало жестче.

— Вы молоды, мистер Митчелл.

— Верно.

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять.

— А мне сорок один. Как Фуэнтесу. — Он улыбнулся, как-то кривовато. — Я много раз думал о том, что Фуэнтесу было ровно столько же, сколько мне. И что у него две дочери, как у меня двое сыновей. Он уехал с Кубы в шестьдесят первом, потому что Кастро национализировал его рыбацкую лодку. Я обещал ему защиту, гарантировал его безопасность. — Он затушил сигарету. — Я не защищаю Сирано. Я говорю вам, что у меня нет доказательств. Покупка машины не доказательство. Если бы я докладывал об этом Вашингтону, я бы написал в рапорте: «Подозрения не подтверждаются». И я был бы формально прав.

— А неформально?

— Неформально я подозреваю всех троих. И себя тоже. И миссис Хейли, и Альберта Финча, и уборщицу. Я подозреваю саму бумагу, на которой я писал отчет. Потому что Фуэнтес мертв, кто-то его выдал, этот «кто-то» работает рядом со мной.

Я записал в своих заметках под именем Сирано новые сведения о нем, о том что надо перепроверить получение наследства. Это делается через окружной суд по месту проживания умершей.

— Мистер Диксон. Скажите мне еще одно. Когда вы передавали координаты ночной встречи Береговой охране, в октябре, как именно происходила передача?

— Лично. Я пришел в офис Седьмого округа Береговой охраны, на Биксби-стрит, и передал командиру операции лейтенанту Хадсону в руки. Без посредников.

— Линч был с вами?

— Да, со мной. Он меня туда привез, у него там все знакомые.

— Он видел, что вы передавали?

— Видел. Координаты, время, описание судна, кодовое слово информатора, на всякий случай.

— Кодовое слово?

— «Пеликан». Если бы Фуэнтес попал в руки Береговой охраны во время операции, он должен был сказать «пеликан», и его бы тихо вывели. Чтобы команда не догадалась. Это стандартная процедура.

— Линч знал это слово.

— Да, знал. И Маршалл знал. Сирано тоже потому что я ему сказал во время инструктажа двадцать шестого октября.

— А Касас мог бы знать его?

Диксон посмотрел на меня. В первый раз за весь разговор в его глазах появилось что-то похожее на холод, настоящий, злобный, а не выражение побитой собаки.

— Если Касас знал это слово, мистер Митчелл, тогда Фуэнтес был обречен, как только сделал первый шаг. Оно только внутреннее. Знали всего пять человек, я, Маршалл, Сирано, Линч и Хадсон из Береговой охраны.

— Хадсон надежен?

— Двадцать пять лет в Береговой охране. Медаль за Корею. Сын в Аннаполисе. Я бы доверил ему свою жизнь.

— Как раз такие люди и ставят подножку, мистер Диксон, которых никто не подозревает.

Диксон ничего не ответил. Только опять посмотрел в окно, туда, где была стена соседнего здания.

— Что вы планируете делать? — спросил он наконец.

— Я не могу сейчас сказать. Но мне понадобится, чтобы вы тоже никому не рассказывали о нашем разговоре. Ни Маршаллу, ни Сирано, ни Линчу, ни жене, ни в баре в пятницу. Никто из вашего отдела не должен знать, что я был у вас и спрашивал по делу «Маринеро».

— Хорошо.

— Если я через какое-то время официально запрошу через Брэдшоу список агентов BNDD, имеющих доступ к причалу в определенную ночь, вы мне его дадите?

— Конечно.

— И вы будете молчать.

— Мистер Митчелл. — Диксон посмотрел мне в глаза. — Если у меня есть шанс отомстить за смерть Фуэнтеса, я сделаю что угодно. В том числе буду молчать и с улыбкой здороваться с Сирано в коридоре, если так нужно. Я не герой. Я просто человек, который сильно жалеет об одной не поставленной галочке в формуляре.

Я встал и сложил выписки в портфель. У двери обернулся.

— Мистер Диксон. Еще одно. Вы говорили, что Фуэнтес плакал, когда вы с ним сидели в кафе. Где именно это было?

— «Лас Тукас», на Калье Очо. Угол с Двенадцатой авеню. Задняя комната. Пятнадцатого апреля семьдесят второго, около трех часов дня.

— Спасибо.

— Что вы хотите там найти?

— Не знаю. Может быть, ничего. А может, кто-то из наших подозреваемых был там в тот же день в той же комнате.

Диксон поднял бровь.

— Это было бы слишком очевидно.

— Очевидное обычно работает. — Я открыл дверь. — Хорошего дня, мистер Диксон.

— Удачи, мистер Митчелл.

Я вышел в коридор. Дверь за мной закрылась мягко, без щелчка.

На этаже снова гудели горчичные лампы. По коридору прошла молодая женщина в юбке-карандаше с папкой в руках, кивнула и прошла дальше.

Я спустился на лифте, прошел через вестибюль, вышел на Брикелл-авеню. Декабрьский Майами обнял меня жарой, как теплое полотенце. На углу под пальмой стояла зеленая «Додж Полара», за рулем сидел Брэдшоу и пил кофе из бумажного стакана.

Я сел на пассажирское сиденье. Захлопнул дверцу. В машине пахло сигаретным дымом, хотя он, как всегда, не закурил, а только жевал сигарету.

— Ну? — спросил он.

— Четыре имени. Я раскопал их.

— Кто же именно?

Я открыл блокнот, посмотрел на строчки.

— Есть такой Сирано, он купил в сентябре «Понтиак Гран При» семьдесят второго года выпуска. За четыре с половиной тысячи. Тетка из Трентона оставила наследство. Племянница итальянка, фамилия Пеллегрино.

Брэдшоу помолчал. Допил кофе и скомкал стакан.

— Трентон, штат Нью-Джерси. — медленно сказал он. — В Трентоне есть семья Пеллегрино, это два дяди и племянник, контролируют северную часть штата по азартным играм и небольшим грузоперевозкам. Дочерняя структура семьи Бруно из Филадельфии.

— Бруно это итальянская семья из Филадельфии?

— Это семья Бруно, организованная преступность, один из пяти крупнейших кланов Восточного побережья. Анджело Бруно сидит в Филадельфии, формально занимается компанией по продаже сигаретных автоматов. На самом деле контролирует все, что делается в Нью-Джерси, и части Пенсильвании.

— Ну вот и тетка, — сказал я.

— Тетки бывают разные, Митчелл.

— Бывают, но не такие. — Закрыл блокнот. — Поехали в полицию встретимся с Ромеро, а потом в гостиницу. Мне надо позвонить шефу.

Брэдшоу завел мотор.

— У меня к тебе один вопрос, — сказал он, выруливая на Брикелл-авеню. — Диксон говорил сам? По своей воле?

— Да, так и есть.

— Без давления.

— Да.

— Так бывает у людей, которые носят в себе такое, отчего перестают спать. Они потом рады тому, кто пришел, спросил и снял их груз с души.

— Может быть.

— Я бы на твоем месте за ним приглядывал. — Брэдшоу свернул на Юго-Восточную Восьмую улицу. — Не потому, что он предатель, а потому что он сейчас уязвим. Если в его отделе сидит человек Касаса, и этот человек поймет, что Диксон назвал тебе четыре имени, то он может стать вторым Фуэнтесом.

Я посмотрел в окно на пальмы Брикелл-авеню, разноцветные банки и билборд с рекламой «Бэнко Популар».

— Я его попросил молчать.

— Молчать он будет. Но кто-то из этих троих, кто бы он ни был, может заметить, что приходил федеральный агент из Вашингтона и провел час у Диксона. А до этого ходил в архив за делом «Маринеро». И сделает выводы.

— Брэдшоу.

— Что?

— У тебя есть возможность поставить наблюдение на квартиру Диксона на ближайшую неделю?

— Есть.

— Тогда поставь. Только тихо.

— Хорошо.

Машина шла по Брикелл-авеню в потоке. На светофоре остановилась рядом с «Кадиллаком Эльдорадо» белого цвета, за рулем сидел молодой кубинец в темных очках, на пассажирском сиденье блондинка в платье без рукавов. По радио в «Кадиллаке» играл Сантана, «О йе кей о», громко, на всю улицу.

Брэдшоу переключился на первую передачу и тронулся с места.

— Теперь ты понимаешь, что я тебе говорил, — сказал он.

— Ты о чем?

— Что в Майами половина города говорит по-испански, четверть из них кубинцы, и каждый второй кубинец работает на ЦРУ, торгует наркотиками или делает и то, и другое одновременно. — Он усмехнулся. — Я только забыл добавить, что в каждом федеральном отделении в этом городе сидит как минимум один человек, который работает не только на федеральное правительство.

— Прямо в каждом?

— Так и есть. ФБР, BNDD, таможня, береговая охрана, налоговая. Хочешь, я тебе как-нибудь покажу список?

— Хочу.

— Хорошо, только не сегодня. Сегодня мы плотно поработаем, а потом также плотно ужинаем в «Версале». На этот раз мохо с чесноком в полную силу. Привыкай, Митчелл. У нас мало времени до следующего рейса «Санта-Клары». Ты сам утром говорил насчет графика. Двенадцать-четырнадцать дней между длинными выходами. Если они соблюдают план, следующий рейс должен быть сегодня или завтра. У нас совсем немного времени.

Я смотрел в окно. По тротуару шла девушка в ситцевом платье с зонтиком. Я опустил взгляд и в блокноте, на странице, где я записал имена, сверху, на полях, вывел карандашом еще одно слово.

«Реестр?»

И поставил знак вопроса.

Полицейский участок Маленькой Гаваны располагался на пересечении Калье Очо и Семнадцатой авеню, в одноэтажном здании из светло-розового шлакоблока, построенном, судя по архитектуре, в пятидесятых для какой-то торговой конторы и переделанном под нужды майамской полиции лет десять назад.

Над входом флаг США и флаг штата Флорида, оба слегка выцветшие на солнце. Рядом небольшая парковка, на ней пять патрульных «Плимутов Фьюри» бело-зеленой раскраски с надписью «City of Miami Police», два гражданских седана и мотоцикл «Харлей-Дэвидсон» с полицейской эмблемой на бензобаке.

Брэдшоу высадил меня у входа.

— Я в офисе. Закончишь, позвони, заеду. — Он держал сигарету в кончике рта, как всегда. — Удачи. Не знаю, на что тебе там надеяться.

— Ни на что особенно.

Внутри участка у стойки дежурного сидел сержант, кубинец лет сорока пяти, в форменной рубашке, рукава закатаны до локтей. На столе телефон, рация «Моторола», стопка протоколов и термос. По радио вполголоса крутили музыку с кубинской станции, женский голос пел под гитару.

— ФБР, агент Митчелл. К детективу Ромеро.

Сержант посмотрел на меня поверх очков. Снял трубку, набрал внутренний номер, сказал что-то на испанском и повесил.

— Кабинет двести семь. По коридору налево, в самом конце. Он вас ждет.

Коридор узкий, по обе стороны двери пластиковые таблички с номерами и фамилиями. На стенах ориентировки на разыскиваемых, с черно-белыми фотографиями анфас и в профиль, под ними имена и номера дел.

По коридору прошел молодой полицейский в форме, тащил кубинца в наручниках, тот что-то громко объяснял, на испанском, размахивая свободной рукой. Полицейский молчал.

Кабинет двести семь находился за последней дверью по левой стороне. На табличке надпись: «Детектив Ф. Рамирес — детектив Ф. Ромеро». Двое в одном кабинете.

Я постучал и сразу открыл дверь.