Гостиница «Эверглейдс» на Бискейн-бульваре оказалась семиэтажным сооружением в стиле «майами модерн». Белый бетон, бирюзовые полосы по фасаду, неоновая вывеска с пальмой на крыше, мигающая лампой через раз.

Построили ее, судя по всему, в начале шестидесятых, когда город решил, что туристам из Огайо понравится все, что выглядит как декорация к фильму с Фрэнком Синатрой. Туристам нравилось.

В вестибюле пол выложен квадратами белого и черного мрамора, как шахматная доска для очень крупной партии. У стойки регистрации стоял латунный канделябр на пять рожков, в углу диванчик в форме банана, обитый розовым бархатом.

На стене висел цветной телевизор «Зенит» с диагональю двадцать пять дюймов, что в Майами семьдесят второго года считалось признаком приличного заведения. По телевизору шла программа Уолтера Кронкайта, про переговоры с Северным Вьетнамом.

Демонстрировали кадры с Никсоном на лужайке Белого дома. Звук приглушен.

Портье оказался кубинцем лет шестидесяти, в белой рубашке с черным галстуком-бабочкой, на бейдже написано «Альберто». Он посмотрел на меня поверх очков-половинок, взял ключ с доски и протянул через стойку.

— Двести четырнадцатый, второй этаж. Лифт там. — Махнул рукой влево. — Завтрак с шести до десяти на крыше, у бассейна. Льда сколько хотите, машина в коридоре каждого этажа. Если будут какие-то особые пожелания, спросите Альберто. Это я.

— Особые пожелания?

Альберто слегка пожал плечами с той флегматичностью, которая в Майами заменяет ответы на лишние вопросы.

— Это Майами, сеньор. У всех бывают пожелания.

Двести четырнадцатый номер выходил окном во внутренний двор с бассейном, как и обещал Брэдшоу. Площадь номера примерно двенадцать на пятнадцать футов.

На двуспальной кровати покрывало с тропическим узором, попугаи и красные цветы на голубом фоне. Прикроватная тумбочка, на ней лампа с керамическим основанием в виде ананаса, черный, дисковый телефон «Вестерн Электрик» пятисотой модели.

Письменный стол у окна, рядом деревянный стул с прямой спинкой. Кондиционер «Карриер» в окне гудел на средних оборотах, выдавая прохладу в семьдесят два градуса по Фаренгейту.

На стене над кроватью висела репродукция, пеликан на свае. Акварель, раму, видимо, выбирали оптом для всех номеров на этаже.

Ванная маленькая, с зеленой кафельной плиткой, душевая занавеска тоже с тропическим орнаментом, явно подобранным под покрывало. В стакане на полочке над умывальником бесплатные брусочки мыла «Кэмей» с агрессивным земляничным запахом. Белые и тонкие полотенца с надписью «Эверглейдс», вышитой бирюзовой ниткой.

Я положил портфель на стол, открыл, достал восемь снимков с места преступления и разложил на покрывале в два ряда. Поверх них бросил пакет «Зиплок» с синей нитью.

Снял пиджак, повесил на спинку стула. Кобуру с «Смит-Вессоном» Модель десять,.38 Спешл с четырехдюймовым стволом положил на тумбочку рядом с лампой-ананасом.

Брэдшоу заехал в семь, как и обещал.

«Версаль» оказался кубинским рестораном на углу Калье Очо и Тридцать пятой авеню. Длинное здание с зеркальными стенами внутри, потолком в люстрах, белыми скатертями и полудюжиной официантов в черных жилетках, перемещающихся между столами с нескрываемой кубинской торжественностью.

На входе очередь, но Брэдшоу подошел к метрдотелю, сказал что-то по-испански, и нас провели мимо очереди к столику у стены.

— Кулинарная привилегия федерального агента? — спросил я, садясь.

— Метрдотель Рауль продал мне в шестьдесят восьмом году собственного кузена, который угнал «Кадиллак» из Хайалиа. Кузен получил три года, Рауль отделался легким испугом, я теперь сижу без очереди. Бартер.

Он сделал заказал за нас обоих, «ропа вьеха», черные бобы с рисом, жареные подорожники, кубинский хлеб, два пива «Хатуэй» в зеленых бутылках.

— А ты сам как тут оказался? — спросил я. — Из Техаса далеко до Майами.

Брэдшоу разломил кусок хлеба, намазал маслом.

— Жена Лорейн. Из Тампы. Сказала, что в Хьюстоне слишком сухо и далеко от океана. Я согласился. Это было двадцать лет назад. — Он откусил хлеб и прожевал. — Теперь жалею раз в неделю, в среду. В эти дни в Майами особенно жарко. В остальные нормально.

Принесли еду. «Ропа вьеха» мелко тушеная говядина в соусе с томатами, луком и чесноком, на тарелке размером с маленькую крышку люка.

Я попробовал. Чеснока в соусе хватило бы чтобы отпугнуть небольшую стаю вампиров.

— Ты что-то говорил про чеснок, — сказал я.

— Я предупреждал про мохо. Это еще не мохо. Это разогрев.

После ужина Брэдшоу высадил меня у гостиницы.

— Завтра в три тридцать. Я заеду.

— В три тридцать утра? Не в четыре?

— Рынок открывается в четыре. Чтобы увидеть, как он открывается, надо быть там в три тридцать. Если хочешь увидеть только то, что уже работает, можем приехать в шесть, как все нормальные люди.

— Давай в три тридцать.

Я поднялся в номер, разделся и повесил рубашку и брюки на спинку стула. Сел на край кровати, посмотрел на снимки, разложенные поверх покрывала.

Восемь черно-белых прямоугольников по восемь на десять дюймов, на голубом фоне с попугаями. В их сухой и мертвой геометрии было что-то от натюрморта: ящик, кресло, человек в кресле и черная лужа на бетоне. Композиция выверена нештатным, но добросовестным фотографом.

Я сложил снимки обратно в папку и лег. Кондиционер гудел.

За окном где-то на Бискейн-бульваре пронесся автомобиль с открытым окном, из радиоприемника гремел Гарри Нильссон, песня «Without you» в полную громкость, как будто кто-то решил, что весь Майами должен страдать вместе с ним. Через тридцать секунд звук удалился.

Будильник «Уэстклокс» поставил на три пятнадцать.

В три тридцать зеленый «Додж Полара» Брэдшоу стоял с работающим мотором у входа в гостиницу. Брэдшоу сидел за рулем, в той же синей гавайской рубашке, что и накануне. На пассажирском сиденье стояли два бумажных стаканчика кубинского кофе, добытые на разнос из окошка ночного заведения по дороге.

— Колада, — сказал он, протягивая один. — Густой как нефть. Если выпьешь сразу, сердце остановится. Наливай постепенно в чашку рядом, по чуть-чуть.

В стаканчике плескалась черная жижа, действительно густая. Я отпил небольшой глоток. Сахара в нем оказалось столько, что я почувствовал каждый зуб по отдельности.

— Тут «по чуть-чуть» не обойдешься.

— Быстро учишься. Через неделю будешь пить полстакана за раз.

Поехали в порт. В три сорок пять на Бискейн-бульваре пусто. Проносились только одинокие такси да фургоны доставки молока. На востоке темно, ни намека на рассвет, в ноябре в Майами светает в седьмом часу.

Ворота порта открыты. Тот же охранник-кубинец в прежней рубашке, скорее всего даже не уходил. Брэдшоу махнул удостоверением, охранник кивнул и пропустил нас, не записывая.

— Меня здесь уже знают, — заметил Брэдшоу. — Это плохо для оперативной работы.

— Почему?

— Если меня знают, то сразу замечают. А того, кого замечают, обходят за версту. Поэтому сегодня будешь работать ты, а я буду пить кофе.

Свернули к рынку, не к причалу Касаса, а на полмили севернее, к ангару, обозначенному синей вывеской с белыми буквами «Майами Уолсэйл Сифуд Маркет». Здание длинное, низкое, шестьсот футов в длину и сто в ширину.

Перед входом бетонная площадка, размеченная под парковку для грузовиков, уже наполовину занятая. С полдюжины фургонов с холодильными кузовами стояли с работающими двигателями и горящими фарами. Дым от выхлопов смешивался с паром, поднимавшимся от площадки, политой водой из шлангов.

Запах ударил, едва я открыл дверцу. Соленый, сырой, тяжелый, с тонкой нотой разложения. Рыба, какая бы свежая ни лежала во льду со вчерашнего дня, к утру всегда чуть-чуть напоминает о том, что она когда-то была живой. К ароматам моря примешивались пары дизеля, табака, кубинского кофе и жареного мяса, видимо, из палатки в дальнем углу площадки.

Внутри ангара горели подвесные лампы, ртутные, в металлических плафонах. От их синевато-белого света все приобрело тот мертвенный оттенок, в котором лица выглядят на двадцать лет старше, а рыба будто свежее.

Пол бетонный, политый водой, в дренажных канавках. По всему пространству стояли ряды столов из нержавейки, на столах ящики со льдом.

В ящиках рыба. Тунцы весом пятьдесят-восемьдесят фунтов, лежащие в ряд хвостами в одну сторону. Красные снэпперы с серебристым отливом, штук по двадцать в ящике.

Грэнтайры, помпано или ставриды, кэтфиш или сомы, хотя кэтфиш не ловят в Майами. Это пресноводная рыба, видимо, привезли с озера Окичоби. И отдельно лежали лангусты, шевелящие усами в больших проволочных корзинах, и крабы, привязанные за клешни резинками.

Вокруг столов стояли мужчины в резиновых сапогах до колен, прорезиненных фартуках и шерстяных шапках, несмотря на климат. У многих в руках багры с деревянными ручками, длиной в полтора фута.

Они переворачивали тунцов, выискивая дефекты, прокалывали мякоть и поднимали их баграми. На полу всюду куски льда, кровь и чешуя. Картина, которую я наблюдал, являла собой скоординированный хаос, какой бывает только в местах, где двадцать лет работают одни и те же люди.

— Контора администратора там, — сказал Брэдшоу, указывая на стеклянную перегородку в дальнем углу. — Мариано Фраса кубинец шестидесяти двух лет, на этой должности с пятьдесят шестого. Когда Кастро еще считался хорошим парнем. Он тебя ждет.

— Ты с ним договорился?

— Я ему позвонил вчера в восемь вечера. Сказал, что утром придет федеральный агент с ордером. Он спросил: «Который такой агент?» Я сказал: «Тот, который из Вашингтона.» Он ответил что понял и больше ничего не говорил. — Брэдшоу хлебнул колады. — Он не любит вопросы и сюрпризы. Он любит, когда ему говорят заранее, минимум за двенадцать часов до встречи.

Прошел через толпу осторожно, обходя грязные лужи. Резиновые сапоги хлюпали по бетону.

Один рабочий в шапке, толстый, с перевязанным пальцем, гаркнул на меня по-испански. Я отступил в сторону, он покатил мимо тележку заполненную красными снэпперами.

В стеклянной выгородке за конторкой сидел Мариано Фраса. Худой и седой, в клетчатой рубашке с длинными рукавами и в очках с толстыми линзами.

На столе у него «Селектрик» IBM, стопка журналов в зеленых тканевых переплетах, телефон, пепельница с тремя окурками «Уинстон» и чашка кофе. На стене календарь страховой компании «Орвис Иншуранс», за ноябрь с фотографией флоридского заката.

Я вошел закрыв за собой дверь. Звук за стеклом сразу стал глуше, как будто выключили половину громкости.

— Мариано Фраса? Специальный агент Митчелл, ФБР.

Фраса встал, кивнул и протянул руку. Хват сухой, цепкий, но не сильный.

— Брэдшоу предупредил, что вы придете. — он говорил по-английски с акцентом, но грамотно, успел обкатать за десятилетия проживания в Америке. — Садитесь. Кофе?

— Уже выпил.

— Наверное, колада? — Фраса посмотрел на меня поверх очков с легкой иронией. — Тогда просто садитесь.

Я сел на металлический стул напротив. Достал из портфеля федеральный ордер на выемку документов, выписанный окружным судьей Майями еще накануне вечером, передал через стол.

Фраса прочитал, не торопясь. Потом отложил и посмотрел на меня.

— Журналы «Санта-Клары» за восемнадцать месяцев. — Он постучал пальцем по подбородку. — С июня семьдесят первого по ноябрь семьдесят второго.

— Точнее, до последнего рейса.

— Ясно. — Фраса встал и подошел к стеллажу за спиной. Там тянулись ряды папок с маркировкой по месяцам и по судам. Он провел пальцем по корешкам и остановился на «Санта-Кларе». — Все рейсы регистрируются здесь, при сдаче улова на рынок. Каждая партия. Дата прихода, время, заявленный вес по видам, фактический вес после взвешивания, цена за фунт, имя капитана и получатель.

Снял с полки три толстые папки, каждая в зеленом тканевом переплете, с серебряным тиснением на корешке: «1971 — 2», «1972 — 1», «1972 — 2».

— Здесь все. — Положил на стол передо мной. — Возьмете с собой?

— Если позволите.

— Ваш ордер не дает мне права отказать. — Фраса слегка улыбнулся, уголком рта, почти незаметно. — Я только подпишу акт передачи. Чтобы у меня не было неприятностей, если завтра кто-то спросит, где журналы «Санта-Клары».

Он достал из ящика стола бланк, заполнил от руки, дата, время, номера журналов, наши фамилии. Подписал и протянул мне ручку.

Я тоже поставил подпись. Он сделал копию, отдал мне оригинал, копия отправилась в папку.

— Вы знали Фуэнтеса? — спросил я, складывая журналы в портфель. Они едва туда влезли.

Фраса посмотрел на меня. Лицо не изменилось, видимо, он вообще не часто менял выражение лица.

— Сеньор Митчелл. Я работаю на этом рынке семнадцать лет. Я знал Мигеля Фуэнтеса с шестьдесят второго года, когда он пришел в Майами с одним чемоданом и без документов. Я знал его жену Лусию, знал двух его дочерей. Я был на крестинах младшей в шестьдесят восьмом году. — Снял очки, протер их платком из нагрудного кармана. — Мигель сдавал улов на этот рынок четыреста двадцать раз. Я подписал столько же накладных когда принимал его товар. Да, я его знал.

— Что-то в его рейсах казалось вам странным?

Фраса надел очки обратно. Посмотрел на меня сквозь них.

— Сеньор Митчелл. На этом рынке происходит много чего странного. Если я начну обращать на это внимание, я не доживу до пенсии. — Поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Возьмите журналы, изучайте. Если найдете там что-то, что вам не понравится, не приходите и не рассказывайте мне. Просто арестуйте кого надо. Я не хочу ничего знать.

Я кивнул и взял портфель в руку. У двери обернулся.

— Спасибо.

— Не благодарите. — Он сел обратно за стол, открыл «Селектрик» и вставил внутрь лист. — И передайте Брэдшоу, в следующий раз пусть звонит за двадцать четыре часа, а не за двенадцать. Двенадцати мне мало.

Брэдшоу ждал меня у фургона с кофе и закусками. Это просто палатка на колесах, старик кубинец в фартуке жарил «токинос» на небольшой плите, и продавал сэндвичи «медианоче». Брэдшоу держал в одной руке сэндвич, в другой еще один стакан колады, на этот раз не такой густой.

— Закончил? — спросил он.

— Все сделано. Восемнадцать месяцев в трех журналах.

— Что сказал Мариано?

— Просил передать тебе, чтобы в следующий раз звонил за двадцать четыре часа.

Брэдшоу впервые усмехнулся по-настоящему.

— Ему всегда мало. В прошлый раз я звонил за трое суток заранее. Он сказал, что я его не уважаю, потому что не звоню за неделю. — Откусил сэндвич. — Ладно. Куда теперь?

— В гостиницу. Мне надо построить таблицу.

— Построить таблицу?

— Дата рейса, заявленный улов в фунтах, фактически сданный на рынок. По всем восемнадцати месяцам.

Брэдшоу прожевал сэндвич и посмотрел на меня.

— Митчелл. Ты представляешь, сколько получится строк?

— Около пятисот. По числу рейсов «Санта-Клары».

— И ты собираешься сделать это сам, в номере?

— Ну да, а что здесь такого? Ручкой и линейкой. На бумаге в клетку.

— Господи. — Он вздохнул. — Ладно. Я тебя высажу и поеду в офис. У меня там кубинец с пуэрториканцем обвиняют друг друга в краже, прокурор хочет от меня показаний. Заеду вечером.

— Договорились.

Доехали обратно по Бискейн-бульвару, уже в утреннем потоке, над заливом всходило оранжевое солнце, превращая воду в расплавленную медь. На набережной пробежал бородатый парень в зеленых шортах, за ним семенила маленькая собачка.

В гостинице Альберто кивнул за стойкой, как будто я живу тут уже месяц. Я поднялся в номер, скинул пиджак и открыл портфель.

Достал из него бумагу в клетку, блокнот «Нэшнл Бренд» формата восемь с половиной на одиннадцать дюймов, привезенный из Вашингтона на всякий случай. Еще металлическую двенадцатидюймовую линейку, карандаши «Диксон Тикондерога» номер два, точилку и стирательную резинку. Все привычное, как набор хирурга перед операцией.