Внутри пахло как в погребе после долгого дождя, затхло, с примесью того специфического духа, который остается в помещении, где недавно умер человек.

Брэдшоу за моей спиной щелкнул выключателем. Под потолком загудела люминесцентная лампа в металлическом корпусе, мигнула пару раз и встала на режим, заливая комнату холодным голубоватым светом. От такого света даже живые выглядят как покойники, а покойник, надо думать, выглядел еще хуже.

Контора оказалась примерно такой, как описывал Брэдшоу, то есть маленькой. Я прикинул на глаз, десять футов на двенадцать, не больше.

Окно с решеткой выходило на причал, стекло заклеено снаружи серой полицейской лентой. Дверь черного хода в дальней стене, заколоченная изнутри двумя досками крест-накрест.

Бетонный пол выкрашен темно-серой краской под цвет палубы, по краям краска облезла до бетона. Стены оштукатурены и побелены, под потолком желтые разводы от протечек.

Слева у стены металлический шкаф «Стилкейс» салатного цвета, на четыре ящика, верхний наполовину выдвинут. Рядом канцелярский стол из ламинированного ДСП с металлическими ножками.

На столе пишущая машинка «Олимпия Эс-Эм-9», портативная, в потертом кожаном чехле, рядом стопка накладных, перевернутая чашка с отколотым краем, пустая банка кофе «Бастелло». Между шкафом и столом деревянное офисное кресло на колесиках, с потертой кожаной обивкой.

Спинка темно-коричневая, в нижней части следы от проволоки, две глубокие борозды через дерево.

— Это то самое, — сказал Брэдшоу. Он стоял у двери, не входил дальше порога, жевал свою незажженную сигарету. — Кресло. Полиция оставила, не забрала на экспертизу. Ромеро решил, что это лишнее.

— Лишнее, как же, — повторил я.

— Ага. Зачем экспертизе кресло, на котором двое суток висел труп с перерезанным горлом. Лишняя работа для лаборатории.

В центре комнаты, ближе к столу, стоял длинный деревянный ящик высотой по пояс, для хранения рыбы, обитый цинком изнутри, с откидной крышкой. Цинк пожелтел от старости и въевшейся рыбьей чешуи, но на верхней доске, с торца, явственно темнело пятно неправильной формы, размером с обеденную тарелку.

Кровь, впитавшаяся в дерево, побуревшая до цвета крепкого чая. Под ящиком на бетоне еще пятна, поменьше, в виде дорожки к креслу.

Я достал взятый у Брэдшоу «Никон Эф» с черным корпусом, видоискатель с призмой, объектив пятьдесят миллиметров, светосила один и четыре. К нему прилагалась импульсная вспышка «Вивитар 283», на синхрокабеле. Зарядил пленку «Кодак Три-Икс Пан», четыреста единиц чувствительности, тридцать шесть кадров.

— Сначала общие планы, — сказал я больше себе. — Потом детали.

Брэдшоу отступил еще на полшага в коридор, чтобы не попасть в кадр. Я снимал методично.

От двери общий вид комнаты, потом четверть оборота вправо на стол с пишущей машинкой, еще четверть ящик и кресло, еще четверть только шкаф. Восемь кадров круговой панорамы, каждый с перекрытием около двадцати градусов.

Вспышка била в стены резкими белыми хлопками, между вспышками комната снова становилась серой и мертвой.

Потом крупные планы. Пятно на ящике, с линейкой «Старретт» на двенадцать дюймов рядом для масштаба. Борозды на спинке кресла, штангенциркулем замерил ширину каждой борозды, одна восемнадцатая дюйма, проволока тонкая, оцинкованная, такой обычно вяжут краболовные ловушки.

Дорожку капель на бетоне. Стол. Машинку. Поверх машинки лист бумаги в каретке пустой и желтый. Рядом со столом, на полу, бумажный пакет «Винн-Дикси» с какими-то квитанциями.

Закончив снимать, я положил аппарат на стол и сказал:

— Фотографии с места преступления у тебя?

Брэдшоу вынес из машины черный кожаный портфель с латунными замками, поставил на ящик, открыл. Достал картонную папку, перетянутую резинкой. На обложке штамп майамской полиции, номер дела, дата: «25 ноября 1972».

— Ромеро дал копии. Со скрипом. Мне пришлось напомнить ему про Закон о свободе информации. Он сказал, что слышит о нем впервые. Я сказал, что в таком случае придется оформить запрос через районного прокурора. Тогда Ромеро вспомнил, что вообще-то слышал и даже читал про такой Закон.

Я снял резинку. Восемь черно-белых снимков, восемь на десять дюймов, глянцевые, на бумаге «Кодак Поликонтраст». Снимал штатный фотограф полиции, это видно по оборотной стороне, штамп с номером и подписью, имя Х. Альварес.

Кадрирование среднее, экспозиция корректная, фокус есть, но без той точности, какая получается у человека, который думает над каждым кадром. Просто отработал, вошел, нащелкал восемь стандартных ракурсов и ушел.

Я разложил их на ящике, рядом с пятном крови, в два ряда по четыре. Брэдшоу стоял рядом и молчал.

Кадр первый. Общий план комнаты от двери. Стол, ящик, кресло у ящика, фигура в кресле. Тело Фуэнтеса откинуто назад, голова запрокинута, подбородок задран к потолку.

Руки заведены за спинку, кисти не видны, связаны проволокой. Грудь рубашки темная от крови, штаны темные. Под креслом лужа.

Кадр второй. Тот же ракурс, ближе. Видно лицо. Глаза открыты, смотрят в потолок. Рот открыт, и из рта вниз свисает то, что сначала кажется куском мяса, а потом, когда глаз различает происходящее, оказывается языком, вытянутым через разрез на горле. Разрез глубокий, от уха до уха, неровный, кромки рваные, кто-то пилил ножом, не резал ровно одним движением.

Дальше на фотографии крупный план шеи и лица. Здесь тоже видна работа, язык протянут через разрез снизу вверх и наружу, лежит на груди как шейный платок, отсюда и название, корбата коломбиана.

На рубашке кровь не размазана, не растекается хаотично, дала ровные полосы по складкам ткани, что бывает, когда человек к моменту разреза еще сидел прямо, и сердце еще качало кровь.

— Живьем резали, — сказал я.

— Да, — сказал Брэдшоу. — Доктор Гонсалес, окружной коронер, подтвердил. Артериальное кровотечение. Минут пять-семь жил, пока не упал в обморок и сердце не остановилось. — Он перекатил сигарету из одного угла рта в другой. — Гонсалес сказал, что давно такого не видел. С Корейской войны.

Кадр четвертый. Кисти рук, снято со спины кресла. Запястья перетянуты медной проволокой в два витка, концы скручены плоскогубцами. Под проволокой кожа содрана до мяса, Фуэнтес отчаянно пытался освободиться. Долго пытался.

Следующий пятый. Стол с машинкой. На столе, рядом с машинкой, листок бумаги формата восемь с половиной на одиннадцать дюймов, белый, обычный машинописный. На нем одно слово, напечатанное прописными буквами: «SOPLÓN».

Шрифт характерный, со слегка закругленными засечками. Я наклонился к машинке на столе, посмотрел на шрифтовой блок.

«Олимпия», шрифт «пика», десять знаков на дюйм. Печатали с той самой машинки, что стоит здесь. Печатали неторопливо, убийца сначала разделался с человеком, потом сел за стол и набрал шесть букв одним пальцем, потому что для двух пальцев нужна сноровка, а для одного нет.

Фотография шестая. Общий план комнаты с другого ракурса, от окна. То же самое, что и первый, только зеркально.

Кадр седьмой. Пол под креслом. Лужа крови, в ней отпечаток подошвы.

Частичный, передняя половина, рисунок «вафля», глубокие квадратные ячейки. Размер примерно одиннадцатый по американской шкале, может одиннадцать с половиной. Армейский ботинок «Корковэн» или его гражданский аналог.

И наконец последний кадр. Дверь черного хода, изнутри. На двери никаких следов взлома. Засов целый.

Я разложил все восемь снимков и долго стоял над ними. Брэдшоу молчал, он это умел, когда нужно.

Я обошел ящик, посмотрел на снимки сверху, потом сбоку, потом снова сверху. Взял кадр номер пять, поднес ближе к свету.

— Бумага, — сказал я. — На которой напечатано «Soplón». Где она сейчас?

— В вещдоках полицейского участка, в отделе центрального района. Запечатана в пакет, лежит со всеми прочими в железной полке.

— Отпечатки пальцев снимали?

Брэдшоу пожал плечами, что в его исполнении выглядело как приглушенное землетрясение.

— На бумаге не снимали. На машинке снимали. Нашли отпечатки Фуэнтеса, секретарши и еще троих, личности не установлены. Полицейская лаборатория пробила по местной картотеке Майами, ничего не вышло. Дальше не пошли.

— Через ФБР пробивали?

— Нет. Ромеро не отправлял карты в Вашингтон.

— Почему?

— Потому что это Ромеро. — Брэдшоу вынул сигарету изо рта, посмотрел на нее, снова сунул в рот. — Он считает, что пробивать через Вашингтон это значит признать, что местные ребята не справились. А для Ромеро личное самолюбие выше раскрытия дела. Особенно дела, по которому ему кто-то очень доходчиво объяснил, что лучше не торопиться.

Я положил снимок обратно в ряд, прошел к креслу. Опустился на корточки рядом, не касаясь.

Посмотрел на спинку с борозд от проволоки. Посмотрел на пол. Бетон в шести футах от кресла потемнел в виде неправильного овала примерно фут в поперечнике, здесь скопилась кровь, вытекшая из раны и с одежды.

— Где брали отпечатки на машинке? — спросил я.

— Клавиатура и каретка.

— А корпус? Боковины? Рычаг возврата каретки?

Брэдшоу подумал.

— Не знаю. В отчете не сказано.

Я подошел к столу, наклонился к машинке. Достал из портфеля пинцет «Доу Корнинг», стерильный, в индивидуальной упаковке.

Не для отпечатков, для волокон, волос, того, что может зацепиться за металлические углы. На правой боковине корпуса, у самого края, в месте, где металл загибается вниз, обнаружилась тонкая темная нить.

Длиной примерно четверть дюйма, темно-синяя, шерстяная или полушерстяная, с мелкой витой структурой.

Я снял ее пинцетом, поднес к лампе. Нить не из той рубашки, что на Фуэнтесе на фотографии, у него белая хлопковая, с короткими рукавами.

Это синяя шерсть. В Майами, в декабре, при семидесяти восьми по Фаренгейту, шерсть носят только люди, прилетевшие с севера. Или работающие в холодильных камерах.

Я достал из портфеля прозрачный пластиковый пакет «Зиплок», шесть на четыре дюйма. На нем фломастером надписал: «Контора Флорида Марин Фиш, 11.26.72, машинка Олимпия, прав. боковина, синее волокно». Сложил пинцет с нитью внутрь, запечатал.

— Это они проглядели? — спросил Брэдшоу.

— Они даже не искали. Им сказали снимать отпечатки с клавиш, они сняли только там. Боковины никто трогать не догадался, там обычно ничего нет.

— Кроме случаев, когда все-таки есть.

— Да представь себе.

Я выпрямился и еще раз обвел комнату глазами. Шкаф «Стилкейс» с приоткрытым ящиком стоял там же, где стоял до моего прихода.

Я подошел, выдвинул верхний ящик до конца. Внутри папки, разделители из плотного желтого картона, маркировка от руки: «Рейсы 1972 январь — март», «Рейсы 1972 апрель — июнь», и так далее.

Папка «Рейсы 1972 октябрь — настоящее время» отсутствовала. Между разделителями за сентябрь и ноябрь пустота, как будто выдранный зуб.

— Брэдшоу, — сказал я, не оборачиваясь. — В описи изъятых документов фигурирует папка с журналами рейсов за октябрь?

Брэдшоу подошел и заглянул через плечо. Достал из портфеля копию протокола Ромеро на двух страницах, перелистал.

— В протоколе изъятых документов вообще ничего нет. Графа пустая.

— То есть из конторы убитого осведомителя, утром после убийства, никаких бумаг полиция не забирала?

— Согласно протоколу нет.

— Великолепно. А папки за октябрь нет.

— Как видишь.

Я закрыл ящик. Посмотрел на нижний, он тоже выдвинут на полдюйма, не до конца, как будто кто-то торопился и не задвинул как следует.

Внутри лежали бухгалтерские книги в зеленых тканевых переплетах. Я проверил корешки: 1969, 1970, 1971. Книги за 1972 год не было.

— И книги за этот год тоже нет.

Брэдшоу вынул сигарету изо рта и посмотрел на меня. Потом достал латунную, потертую зажигалку «Зиппо», с гравировкой «3-я Морская дивизия, Кесань, 1968».

Прикурил наконец-то. Затянулся медленно и выдохнул дым в сторону открытой двери.

— Кто-то здесь побывал между убийством и приездом полиции, — сказал он.

— Или после приезда полиции и нашим визитом.

— Может и так.

Я снова посмотрел на снимки, разложенные на ящике с рыбой. Восемь штук, размером восемь на десять, черно-белые и глянцевые.

На седьмом отпечаток подошвы в крови. «Корковэн», одиннадцатый размер. На пятом листок с одним словом по-испански.

«Soplón» это не просто слово. На нашем сленге это была бы записка с надписью «крыса», прибитая гвоздем ко лбу мертвого подельника.

Послание тем, кто понимает, обращенное к тем, кто умеет читать. Фуэнтеса не просто убрали, его выставили как послание.

Кому-то здесь, в этом порту, нужно было увидеть это лично. Может, тем, кто еще раздумывал стать осведомителем. Может, тем, кто уже им был.

Колумбийский галстук это профессиональный знак. И тот, кто его повязал, не торопился.

Он сел за машинку, напечатал шесть букв одним пальцем, расправил листок на столе и выровнял. Потом, видимо, вытер ручку и клавиши машинки тряпкой, а вот боковины забыл. И ушел через черный ход а может даже через парадный, спокойно, как человек, выполнивший нелегкую работу.

А утром пришел грузчик за накладными, заглянул в окно и побежал к телефонной будке у рыбного рынка.

— Брэдшоу, — сказал я. — Как звали грузчика, который нашел тело?

Брэдшоу затянулся, прищурился, вспоминая.

— Эктор Перейра. Пятидесяти двух лет, кубинец, работает у Касаса с шестьдесят третьего.

— Где он сейчас?

— Дома, надо думать. Он на работе с тех пор не появлялся. Сказал управляющему, что ему надо отдохнуть.

— Завтра поговорим с ним.

— Хорошо. — Брэдшоу выдохнул дым. — Сегодня давай я отвезу тебя в гостиницу. У нас тут пять часов разницы во времени с Вашингтоном и столько же между обедом и ужином. Утром поедем к Перейре, потом на оптовый рынок, к открытию, в четыре утра.

— В четыре?

— В четыре, Митчелл. Это не Вашингтон, где федеральные служащие приходят в девять и пьют кофе до десяти. Рыба ждать не будет.

Я собрал восемь снимков в стопку, выровнял края, аккуратно вложил обратно в папку и перетянул резинкой. Папку положил в портфель.

Туда же отправился пакет «Зиплок» с синей нитью. Закрыл портфель и защелкнул замки.

Брэдшоу уже стоял у двери. На пороге обернулся, посмотрел на ящик с пятном, кресло с бороздами и пишущую машинку «Олимпия» с пустым желтым листом в каретке.

— Знаешь, что мне в этой картине больше всего не нравится? — сказал он.

— Что?

— Что Ромеро описал ее на двух страницах. Я бы на это потратил восемь, и это еще без нити, которую ты сейчас тут подобрал.

— Может, у Ромеро дорогая пишущая машинка с большими буквами, — сказал я. — Меньше места на странице.

Брэдшоу впервые за сегодняшний день усмехнулся, уголком рта, едва заметно.

— Или меньше мыслей в голове. Идем, Митчелл.

Мы вышли. Брэдшоу запер дверь на новый замок «Мастер Лок», прибил доски крест-накрест на прежнее место.

Я стоял на причале с портфелем в руке. Солнце уже низко, на западе, над портовыми кранами, оранжевое и вытянутое.

Тени от мачт траулеров легли через причал длинными темными полосами. Чайки кричали над рыбным рынком, где разделывали последний дневной улов.

— Гостиница «Эверглейдс» на Бискейн-бульваре, — сказал Брэдшоу, открывая дверцу «Доджа». — Двадцать восемь долларов за ночь, кондиционер, телевизор, бассейн на крыше. Я взял тебе двести четырнадцатый номер, окно во двор, чтобы не мешал шум хайвэя.

— Спасибо.

— Не благодари. ФБР платит. — Он сел за руль, завел мотор. Кондиционер заработал с шипением. — В семь заеду за тобой, пойдем ужинать. Кубинский ресторан «Версаль» на Кайе Очо. Лучший «ропа вьеха» в городе, и еще там подают «мохо» с чесноком, которое ты будешь чувствовать три дня.

— А завтра в четыре утра ты привезешь меня на оптовый рыбный рынок.

— И с «мохо» с чесноком в желудке. Сочетание, которое любой федеральный агент должен попробовать хотя бы раз в своей жизни. — Брэдшоу выехал с причала и помахал охраннику в будке. — Добро пожаловать в Майами, Митчелл.

«Додж» вырулил на портовую дорогу. Я глядел в окно на ржавые контейнеры, забор с колючей проволокой и портовые краны на фоне закатного неба. В портфеле помимо папки с документами у меня лежали еще восемь черно-белых снимков и пакет с синей шерстяной ниткой длиной в четверть дюйма.

Этого пока недостаточно. Но это только начало.