Мы вернулись в Джуно тем же путем, по гравийной дороге Иглс-Ривер, потом по Глейшер-Хайвей. Я ехал с Дорси на «Сабурбане», Бэйтс за нами на своем «Бронко».

Декабрьский залив Линн был серым. Полупустой плот с бревнами «Сесил Бэй Тимбер» прошел за это время полмили на юг, к Джуно, в портовый штабель.

Над водой пролетела стая казарок, двадцать-двадцать пять птиц, правильным клином, на юг. Где-то в горах слева пронесся вертолет компании «Темско», судя по характерному шуму ротора «Белл 47», на низкой высоте, видимо, доставлял рабочих с дальних участков.

— Однако, — сказал Дорси после двадцати минут. — Это было чертовски быстро.

— Что именно шериф?

— Найти его, Коннелли. Вам понадобилось всего три часа.

— У меня был ваш фундамент. Вы добились того, что тело до сих пор продержали в ангаре. Без вас мы бы говорили не о Коннелли, а о Уиттакере.

— Лестное замечание от такого прыткого агента как вы.

— Тем не менее это факт.

В Джуно мы поехали сразу на базу. Майор Гарретт встретил нас у входа в ангар номер три. На нем была та же темно-синяя ВВС-овская парка, в правой руке другая чашка с кофе.

— Митчелл, шериф, опять вы. Что у вас?

— Майор, возможно убитый Пол Коннелли, тридцати четырех лет, геодезист с лагеря «Иглс-Ривер», по бумагам уволился в июне семьдесят второго. Но фактически пропал, скорее всего, был убит. Сейчас мы проверим тело через рентген.

Гарретт пристально посмотрел на меня.

— Я не сомневался, что так и будет. Полагаю, все это для того чтобы содрать с меня ужин в офицерском клубе.

— Несомненно, майор. Стейк, виски и все такое.

— С удовольствием. — Гарретт затянулся «Уинстоном». — Майор Гарретт признает поражение в споре. Это не позор, если делать с достоинством.

— Так и есть майор. Только давайте мы сначала убедимся на сто процентов.

— У меня есть отчет, который я теперь должен переписать. Вот что самое мерзкое в этой истории.

Эрни Бэйтс выгрузил из багажника «Бронко» рентгеновский аппарат «Фиппс-Берд», портативный прибор размером с большой чемодан, около двадцати пяти фунтов веса, с трансформаторной катушкой в металлическом корпусе и излучающей трубкой на гибком кабеле длиной в восемь футов. На передней панели аппарата два круглых счетчика и тумблер «POWER», ниже две кнопки таймера. Внутрь чемодана встроены два свинцово-кислотных аккумулятора по двенадцать вольт.

— Это для сварных швов?

— Да. Мы проверяем им качество сварки на трубопроводах, снимаем по пять-шесть снимков на стык, ищем поры, непровары и шлаковые включения. Излучение двести пятьдесят киловольт, для металла нужно много. Для человека это слишком много, медицинский аппарат работает на восьмидесяти-ста десяти. Мы укоротим экспозицию в десять раз, у меня стоит две секунды на сталь, я сделаю ноль две секунды на череп.

— А какая тут пленка?

— Промышленная «Кодак Индастрекс Эм», семь дюймов на семнадцать. Кладем под объект, излучаем сверху. Я взял три пленки, на одну снимем череп, на двух других плечевой пояс и грудную клетку.

— А защита для нас имеется?

— Свинцовые фартуки в чемодане. Три штуки. Надо будет находиться за метр от излучающей трубки, надев фартук. Двух секунд экспозиции хватит, облучение для нас будет в пределах двух миллирентген. Это в рамках стандартного годового фона на полрентгена. Безопасно при разовом случае.

Тело Коннелли лежало в ангаре на том же месте, под серым одеялом на металлическом столе, как мы и оставили его вчера. Стол стоял в самом дальнем углу, между двумя вертолетами «Хью» в разной степени разборки. У дальней стены небольшой санузел, туалет, раковина и лампа, это и послужит нашей темной комнатой.

Бэйтс пристально посмотрел на тело, затем установил аппарат. Излучающую трубку прикрепил на штатив, направил сверху вниз на стол.

Под голову трупа он подложил кассету с пленкой «Кодак Индастрекс Эм», прикрытой свинцовой пластиной с цифрой «I» для первого снимка. Расстояние от трубки до пленки двадцать восемь дюймов, угол перпендикулярно черепу. Бэйтс установил таймер на ноль две секунды.

— Все отойдите за два метра. Свинцовые фартуки на грудь.

Дорси, Гарретт и я отошли к стене ангара и надели фартуки. Бэйтс встал за углом за металлическим стеллажом с инструментами, дополнительная защита.

— Внимание, делаю снимок.

Раздался тонкий металлический щелчок. Легкое жужжание катушки трансформатора в течение двухсот миллисекунд. Затем настала тишина.

— Сделано. Меняю пленку.

Бэйтс заменил кассету. На этот раз он сделал горизонтальный снимок плечевого пояса целиком, с обеими ключицами в поле кадра. Мы снова отступили подальше, надев фартуки.

— Сделано. Третий на ребра.

Третий снимок пришелся на грудную клетку. Те же ноль две секунды.

— Все. Иду проявлять.

Бэйтс взял три кассеты с экспонированной пленкой и прошел к туалетной двери. Прежде чем уйти он снова посмотрел на труп, потом перевел взгляд на меня и кивнул.

Я взял ванночки для проявителя и фиксажа и прошел за ним не говоря ни слова. Туалет оказался маленьким размером четыре на пять футов с унитазом и раковиной, освещался тусклой лампочкой.

Бэйтс закрыл дверь и вытащил из своего инструментального чемодана красный фонарь на лампочке, обычная лампочка под красным светофильтром с аккумуляторной батареей.

Выключил основной свет и включил красный.

— Это он, я уверен, — пробормотал Бэйтс устанавливая лампочку.

— Сейчас мы убедимся в этом окончательно. — Ответил я и налил в первую ванночку проявитель «Кодак ДК-пятьдесят», стандартный для промышленной рентгеновской пленки. Во вторую стоп-ванну, разбавленную раствором уксусной кислоты. В третью добавил фиксаж «Кодак Эйс-Эс».

— Минуту в проявителе, Бэйтс следите за временем.

Бэйтс держал в руке секундомер «Хейер», тикающий в темноте.

Я открыл первую кассету, достал лист пленки, большой и тяжелый. Положил в проявитель, эмульсией вверх.

Покачал ванночку, чтобы свежий проявитель омыл всю поверхность. Подождал полминуты.

— Минута, — сказал Бэйтс.

Я перенес пленку в стоп-ванну на десять секунд. Затем в фиксаж на две минуты. В этой точке пленку уже можно посмотреть на свет, эмульсия не повредится.

Я держал пленку двумя руками за края, повернув, чтобы лучше видеть.

Передняя часть черепа, лобная кость, носовые кости, скулы, верхняя челюсть, была картиной разрушения. Множественные переломы во многих плоскостях.

Носовые кости вдавлены, обе скуловые дуги переломлены в нескольких местах, верхняя челюсть треснула по центру с расхождением в сторону, лобная кость разбита на две большие зоны вдавленных переломов слева и справа, с радиальными короткими трещинами.

Картина типичная для нескольких ударов тупым предметом в лицо, каждая зона разрушения имеет свой центр, свои собственные короткие лучи. Это не один удар. Это четыре, может быть, пять отдельных воздействий на лицевой череп.

Края переломов на лицевой части на рентгене выглядели четкими, белыми, без следов сглаживания и следов кровотечения в костной ткани. Без признаков прижизненной реакции.

Эти удары наносили после смерти по уже мертвому лицу, чтобы скрыть личность.

— Бэйтс, посмотрите.

Бэйтс подошел ближе.

— Что это?

— На переднем плане множественные посмертные удары. Цель обезличивание тела.

— А где прижизненные удары?

— На затылке.

Я повернул пленку, чтобы лучше показать заднюю часть. Затылочная кость целая по контуру, но через нее, на уровне примерно одного дюйма выше затылочного бугра, проходила одна тонкая темная линия.

От линии, как лучи звезды на детском рисунке, расходились в стороны и вверх еще четыре трещины меньшего размера. Все из одной центральной точки, переходящие на теменные кости. Длинные, тонкие, без расщепления.

— Видите?

— Что это?

— Это одиночный удар. Тупой предмет с относительно небольшой площадью контакта, поверхность около двух с половиной квадратных дюймов, судя по диаметру центральной зоны компрессии. Удар был большой силы, направленный перпендикулярно к поверхности кости. Сзади и чуть сверху вниз. Угол показывает, что нападавший был выше жертвы или жертва наклонилась вперед.

— Молоток?

— Может быть молоток или короткая монтировка. Кстати у вас в ходе геологические молотки с плоским бойком.

Бэйтс выпрямился и посмотрел на меня в красном свете фонаря.

— У всех геодезистов и геологов в лагере есть геологические молотки. Это стандартный инструмент. Есть у меня, у Йоргенсена и у Коннелли он тоже был.

— Это я учту.

Бэйтс еще раз посмотрел пленку

— А почему края этой трещины такие разные?

— На дне центральной зоны слабое сглаживание. Признаки начальной костной реакции. Это значит, что человек после удара жил еще какое-то короткое время, от нескольких минут до получаса. Сердце еще качало кровь, в костной ткани начался первичный отек. Потом произошла смерть.

— А удары по лицу?

— Нанесены после смерти, когда уже не было никакой реакции в кости.

Бэйтс покачал головой.

— Бедный Коннелли, кто его так?

Я опустил пленку и продолжил со вторым снимком плечевого пояса. Сделал те же процедуры.

Проявитель, десять секунд стопа, две минуты фиксажа. Достал пленку и поднял к фонарю.

Грудина, обе ключицы. Левая ключица чистая, ровная, без отклонений.

Правая с явным утолщением на дистальной трети. Костная мозоль, обозначенная белым овалом на черном фоне снимка, размером около пятнадцати миллиметров в длину.

Перелом диагональный, со смещением. Дистальный фрагмент стоит на полтора сантиметра выше проксимального. Срастание старое, мозоль гладкая, без острых краев. Очень давний перелом.

Через две минуты я проявил третий снимок. Ребра все на месте.

На левой стороне четвертое и пятое ребра имеют небольшие линии, старые сросшиеся переломы, тоже давние, видимо, детская травма. Правая сторона чистая, грудина без особенностей.

Закончив, я открыл дверь туалета. Мы вышли с Бэйтсом. После красного фонаря свет в ангаре показался ярким и ослепительным. Дорси и Гарретт стояли у стола.

— Ну что? — спросил Дорси.

— Нужно сделать звонок матери Коннелли в Юджин. Я хочу узнать одну вещь.

— Какую?

— У Пола были ортопедические травмы в детстве. Особенно перелом правой ключицы. Если она подтвердит это, мы будем точно знать, что в ангаре лежит ее сын.

Дорси поглядел на Гаррета, потом снова на меня.

— Ненавижу такие звонки. В такое время я жалею что устроился работать копом. Но кто-то должен это сделать черт возьми.

Поручив Дорси поговорить с матерью Коннелли, я попросил Гарретта показать мне архив базы ВВС.

— Архив у нас на той стороне взлетной полосы, в отдельном здании за топливохранилищем, — сказал Гарретт. — Раньше там был склад технических руководств, потом я в добился, чтобы туда перенесли все, что осталось от документов закрытых рейсов пятидесятых годов. Иначе они так и лежали бы в подвале штабного здания, среди мышей и плесени.

— Кто заведует?

— Сержант Уильям Додж. Служил в Корее с пятьдесят первого по пятьдесят четвертый, потом всю остальную жизнь в ВВС, по штабным и хозяйственным частям. Здесь, в Джуно, с шестьдесят пятого. Через два года выйдет на пенсию. Хороший человек, но имеет недостаток.

— Какой?

— Любит поговорить. Если у вас мало времени, скажите ему сразу, что есть только десять минут. Иначе он расскажет вам всю свою биографию начиная с момента, когда его призвали в сорок пятом, и заканчивая тем, что у него внук на прошлой неделе сломал ногу на катке. Внука зовут Тимми, ему девять, и он постоянно ломает что-нибудь, это часть истории, которую вы услышите неизбежно.

— Учту.

— Поедем на моем «Виллис-Джипе». Тут расстояние полмили.

«Виллис-Джип М-Эйч-сто пятьдесят один», военная модификация шестьдесят восьмого года, оливково-зеленый, без крыши. Гарретт поднял брезентовый верх, натянул его за пять минут, я помог. Печка работала плохо, в кабине градусов сорок по Фаренгейту, но и снаружи тридцать, разница небольшая.

Поехали через летное поле по объездной дороге. С правой стороны тянулась основная посадочная полоса, длинная серая лента бетона, без самолетов в это время.

Слева топливохранилище, четыре цилиндрические цистерны высотой по тридцать футов, покрашенные в серебристый цвет, с эмблемой ВВС на боку и черными буквами «JP-4». Между цистернами заборы из колючей проволоки и предупреждающие знаки «ОПАСНО. ТОПЛИВО. КУРЕНИЕ ЗАПРЕЩЕНО».

За цистернами видно низкое одноэтажное здание из шлакоблока, примерно тридцать на пятьдесят футов, с плоской крышей из рубероида, окно с решеткой и металлическая дверь. На двери выцветшая табличка: «АРХИВ ВОЕННО-ВОЗДУШНЫХ СИЛ — Ограниченный доступ». Под табличкой кто-то от руки приписал маркером «Если заперто, стучите громче, я, скорее всего, варю кофе».

— Это наверное Додж написал? — спросил я.

— Никаких сомнений.

Гарретт постучал. Один раз, громко, как написано.

Изнутри кто-то прохрипел:

— Иду, иду.

Скрежет ключа и дверь открылась. На пороге стоял Додж, невысокий, около пяти футов и шести дюймов, плотный мужчина, с круглым красноватым лицом и седыми, чуть редеющими волосами, аккуратно причесанными набок.

В очках с толстой черной оправой, какие носили в пятидесятых, и до сих пор не сменили. Военная рубашка цвета хаки, с короткими рукавами несмотря на декабрь, в архиве тепло, печь хорошо нагревала.

Поверх рубашки серый шерстяной жилет с пуговицами, форменные брюки и ботинки «Корковэн». На груди пластиковая бирка «СЕРЖАНТ В. ДОДЖ — ВВС США».

— Майор. — Додж козырнул и посмотрел на меня. — А кто это?

— Специальный агент Митчелл, ФБР, из Вашингтона.

— Ого. — Додж приподнял брови. — Видимо дело серьезное.

— Не очень. Просто архивный запрос.

— Архивный запрос. — Додж улыбнулся, его щеки на красноватом лице приподнялись. — Никогда не говорите «просто архивный запрос» архивариусу. Это все равно что сказать врачу «просто медицинский вопрос». Архивный запрос это совсем не «просто». Это либо очень важно либо очень странно. Кажется сегодня наконец произошло самое интересное, что у меня было за неделю. Заходите.

Внутри архива помещение оказалось теснее, чем я ожидал. Узкие проходы между металлическими стеллажами «Бричер» защитного цвета, на каждом стеллаже десятки картонных коробок с написанными от руки ярлыками.

В дальнем конце рабочий стол сержанта, деревянный, изрезанный временем, на нем пишущая машинка «Ремингтон Стандарт» сорокового года, чугунная пепельница с тремя сигарными окурками, керамическая кружка с кофе и фотография в рамке — молодая женщина с двумя детьми у белого деревянного дома.

В углу печка-«пузатик», такая же, как в бараке номер семь, только постарше и с латунной отделкой. На печке кастрюлька с водой, пар поднимался к потолку. Над печкой на веревке висели мокрые носки и шарф, Додж, видимо, постирал утром.

— Сержант, извините за носки. У меня сегодня выдалось плохое утро, стиральная машина в квартире капризничала.

— Ничего, — сказал я. — У меня тоже бывают такое.

— Где-то в Вирджинии?

— Откуда вы знаете?

— У вас характерный выговор. Слегка тянете «р». У меня внучатый племянник учится в Уильям-энд-Мэри в Вильямсбурге, у него такой же выговор.

— Но я с северо-востока.

— О, все понятно. Вирджиния это куда вас занесло. — Додж покивал. — Хорошо. Майор сказал, что у вас запрос. По какому делу?

Я объяснил. Додж посмотрел на меня поверх очков.

— Ага, понятно, значит все-таки Уиттакер.

— Так и есть.

— Я знаком с этим делом. Я тогда здесь не служил, но я его просмотрел в шестьдесят восьмом году, когда переносили архив из штабного подвала. Полностью прочитал. — Додж оперся о стол. — Там где-то полсотни страниц. Подождите минуту, найду.

Он прошел вглубь архива, к стеллажам. Я смотрел ему в спину. Гарретт стоял у двери, прислонившись к косяку.