Через две минуты Додж вернулся с тонкой картонной папкой. На корешке рукописный ярлык: «B-25 44–30734 Уиттакер 12 августа 1952. Расследование аварии. Дело ЗАКРЫТО». Положил папку на стол.

— Садитесь. Тут не очень удобно, но стол освобожу.

Он сдвинул в сторону пишущую машинку и кружку с кофе. Я сел на табурет у стола.

— Сержант. Перед тем как ознакомиться, можно один вопрос?

— Да хоть двадцать вопросов.

— В описи личных вещей пилота должен быть его комбинезон?

Додж задумался. Снял очки и потер глаза.

— Давайте я вам объясню, как это работает. Когда пилот пропадает с самолетом в горах и тело не находят, его личные вещи делятся на две категории. Первая это то, что было при нем в полете, летная форма, шлем, перчатки, документы и личное оружие. Это все считается утраченным вместе с пилотом и в опись не входит. Вторая то, что осталось на базе после его последнего вылета: личный сундук в казарме с гражданской одеждой и фотографиями, парадная форма, запасной комбинезон, личные письма, может быть, спортивный инвентарь. Это все собирается, описывается и направляется ближайшим родственникам через канцелярию базы.

— А запасной комбинезон?

— У каждого летчика их обычно два-три. Один рабочий, в котором он летает каждый день. Еще парадный, для смотров. Еще бывает старый, изношенный, на крайний случай. Все они уходят в опись личных вещей.

— Хорошо. Покажите опись.

Додж открыл папку. Перелистнул несколько страниц. Дошел до бланка с шапкой «ОПИСЬ ЛИЧНЫХ ВЕЩЕЙ. Капитан Чарльз Дж. Уиттакер. Форма AF-1041».

— Вот.

На бланке от руки, синими чернилами, написан аккуратный список:

«1 шерстяной костюм, темно-синий, 'Хикки Фриман».

1 пара черных кожаных ботинок.

1 пара черных летных ботинок, размер 10D.

1 парадная фуражка офицера ВВС.

1 парадный мундир ВВС, синий.

1 запасной летный комбинезон К-2А (Тип 1), размер 42R, номер по складу 218–447.

1 шлем летный H-4, серийный 11827.

1 пара летных перчаток, кожа, размер L.

6 хлопковых белых рубашек.

3 пары хлопковых носков.

1 шерстяной серый свитер.

1 пара гражданских, коричневых ботинок, «Флоршейм».

1 шкатулка с письмами от матери и невесты (37 писем).

1 фотография невесты в рамке.

1 кубок призовой «Лучший пилот 51-го авиакрыла, 1951».

1 трубка курительная «Данхилл» с табакеркой.

1 наручные часы «Гамильтон» с цепочкой.

Передано: миссис Эстелл Уиттакер, Бирмингем, Алабама. Дата: 23 сентября 1952 г.

Подпись получателя: Э. У.

Подпись лица, передавшего имущество: штаб-сержант Р. М. Беррелл, ВВС США'

Я провел пальцем по строчке с запасным комбинезоном.

— Этот комбинезон был передан матери в Алабаму.

— Так и есть.

— Откуда же тогда взялся комбинезон с нашивкой «Уиттакер, Ч.», который сейчас лежит в ангаре?

Додж снова надел очки и внимательно посмотрел на меня.

— Вы задаете интересные вопросы.

— Что же поделать такая у меня работа.

— У меня в архиве есть три коробки с летными комбинезонами с нашивками, оставшимися от разных пропавших или умерших пилотов. Но там нет Уиттакера. Самые разные нашивки: «Хэмильтон», «О’Грэди», «Симпсон», «Лоренсон» и еще несколько. Это люди, которые погибали в катастрофах позже, их семьи не обнаружены или личные вещи не востребованы. Такие комбинезоны хранятся у меня как обменный фонд, иногда курсанты с базы Анкоридж берут их для практических тренировок. Каждую выдачу я записываю в журнал.

— У вас в фонде есть нашивка «Уиттакер»?

— Нет. Я проверял, когда Гарретт сообщил про тело. У меня Уиттакера нет, и не было, потому что все его вещи ушли матери в пятьдесят втором.

— А кто-нибудь в последнее время интересовался ими? Кто-нибудь брал комбинезоны для разных целей?

Додж задумался.

— Знаете, у меня не каждый день посетители. Бывает три-четыре в месяц, заходят за справками о ветеранах, иногда бывают историки из университета Аляски в Фэрбенксе, родственники приходят посмотреть документы. Я каждый запрос записываю в журнал входящих. И у меня хорошая память на лица.

Он повернулся к рабочему столу и открыл нижний ящик. Достал толстую конторскую книгу в черном кожаном переплете, «Журнал входящих посетителей, 1968-».

— Я начал его в шестьдесят восьмом, когда переоборудовал архив. Раньше посетителей просто не регистрировали.

Он открыл журнал и начал листать страницы назад. Каждая страница аккуратно расчерчена от руки: дата, время прихода, время ухода, имя посетителя, цель посещения, что было выдано и подпись.

— Вот. Посетитель без имени.

Я склонился над журналом.

Запись была сделана аккуратным округлым почерком Доджа:

«Посетитель мужчина, рост около 6 футов, около 50 лет, в рабочей куртке с эмблемой „Атлантик Ричфилд“. Без удостоверения. Цель ознакомление с делами пропавших пилотов на маршрутах Элмендорф — Адак, 1950–1954 гг. Просмотрено дело Уиттакера (B-25, авг. 1952), дело Хэмильтона (C-47, дек. 1951), дело О’Грэди (F-80, март 1953). Особый интерес: запасной комбинезон Хэмильтона из обменного фонда. Запрос на временную выдачу отказано. Покинул архив в 16:08. Подпись посетителя: СТАВИТЬ ОТКАЗАЛСЯ.»

— Он отказался подписать?

— Сказал, что у него нет с собой удостоверения, и он не хочет, чтобы его имя осталось в военных архивах. Я не настаивал, он был вежлив, много не требовал. Просто посмотрел три дела и ушел.

— Вы запомнили его внешность?

Додж снял очки и протер их платком из кармана жилета. Надел обратно.

— Высокий, около шести футов. Не толстый, не худой, а крепкий. Около пятидесяти лет. Лицо суровое и грубоватое. Темные волосы с проседью, очень коротко стрижены, почти ежик. Глаза светло-серые, посаженные глубоко. Говорил мало, точно, с северным выговором, Миннесота или Висконсин, я думаю. Не улыбался, не задавал лишних вопросов, что нужно, то и спросил.

— Одежда?

— Черная фланелевая рубашка под курткой компании «Атлантик Ричфилд». Рабочие брюки. Высокие ботинки. На правом запястье серебряный браслет. Я не разглядел гравировку, но похоже военный.

— Военный?

— Типа того, что носят ветераны Корейской войны на встречах ассоциации. У меня самого такой есть, только я не ношу. Видимо, это ассоциация, к которой он принадлежал.

— Что еще?

Додж задумался.

— У него на левой руке не хватало половины мизинца. Аккуратный такой старый шрам, видно, что давно получил. Может быть, тоже Корея. Давняя травма.

— Он расспрашивал именно об Уиттакере?

— Не больше, чем о других. Он смотрел три дела. Это нормальная процедура для пропавших пилотов, без особого интереса конкретно к Уиттакеру. Но когда я ему показал коробку с обменными комбинезонами, он попросил выдать ему один, комбинезон Хэмильтона. Он погиб в декабре пятьдесят первого, упал с C-47 в районе Кадьяка. Его семьи мы найти не смогли, он был сирота, без близких. Его личные вещи остались в обменном фонде. В пятьдесят втором тогдашний архивариус выдал его комбинезон ВВС академии в Колорадо для образовательных целей, потом тот вернулся обратно в шестьдесят шестом году. У меня он лежал в коробке.

— Но вы не выдали, как я понял.

— Я не выдаю обменные предметы без удостоверения личности. Это правило. Я предложил ему приехать с документами и подписать журнал. Он сказал, что придет через неделю. Но так и не пришел.

Я записал то что услышал в блокнот.

— Сержант, последний вопрос.

— Слушаю.

— Этот человек, он спрашивал у вас что-то про базу Элмендорф? Про то, кто там служил в начале пятидесятых?

— Спрашивал. Не у меня, но во время чтения дел он один раз сказал вслух: «Я там был в пятьдесят третьем». Вскользь, не для меня. Я запомнил, потому что это было единственное личное замечание за два часа его пребывания.

Я кивнул и встал.

— Спасибо большое. Вы очень помогли.

— Не за что, агент Митчелл. — Додж посмотрел на меня поверх очков. — Я уже думал, неужели у нас и в самом деле нашли Уитакера? Но теперь как я понимаю, нашли вовсе не его.

— Мы как раз разбираемся с этим.

— Тогда хорошей охоты.

Гарретт открыл мне дверь. Снаружи холодный воздух ударил в лицо, после теплого архива слишком сильный контраст. «Виллис-Джип» стоял у входа, на сиденьях скопился легкий снег.

Гарретт завел двигатель и включил печку на максимум.

— Митчелл, я знаю одного человека на лагере «Иглс-Ривер» с такими признаками. Это начальник охраны лагеря «Иглс-Ривер» Сайлас Вейн. Я пересекался с ним пару раз за полтора года, он приезжал сюда улаживать конфликты между нашими патрулями и их рабочими, когда те случайно заходили на нашу территорию. Я его помню, высокий, серьезный, мало говорит. Мизинца действительно не хватает, это я тоже заметил.

— И он бывший корейский ветеран?

— Не знаю точно. Но по возрасту подходит.

— Тогда едем обратно в лагерь. Мне нужно посмотреть личное дело Вейна. И прошу вас, пока никому ни слова о том, что мы услышали.

Гарретт обещал молчать и отправил меня с водителем, тот высадил меня у административного балка лагеря в час двадцать пять. Я подождал пока он уедет и отправился в столовую лагеря «Иглс-Ривер».

Обеденная смена сварщиков заканчивалась, большая часть рабочих уже ушла обратно на трассу, в столовой оставалось около двадцати человек, доедавших жирные свиные отбивные, о которых рассказывал Дорси.

Я взял на раздаче тарелку с теми же отбивными, миску картофельного пюре, кусок белого хлеба и кружку кофе. Сел за длинный общий стол.

По диагонали от меня сидели три рабочих в куртках «Кархарт», ели молча. Один из них оказался Камински, сосед Коннелли по бараку.

— Камински, можно вас на пять минут?

— Я заканчиваю обед, скоро надо идти на смену.

— Присядьте сюда, пожалуйста, доешьте здесь. У меня есть для вас важное сообщение.

Камински посмотрел на меня, потом на коллег. Взял тарелку и перенес к моему столу.

— Что случилось?

— У меня к вам один вопрос. Но сначала сообщение.

— Слушаю.

— Помните мы нашли дневник в шкафчике Коннелли?

Камински слегка приподнял брови.

— Конечно помню. Это был его дневник?

— Да, он делал там записи за последние три месяца до увольнения. На последних трех страницах есть зашифрованная запись, которую я пока не разобрал. Я предполагаю, что в этой шифровке Пол записал главную причину своего увольнения и все имена связанные с этим.

— Шифр? Да, Пол был умный парень.

— Вот именно. Я пока не могу расшифровать. Его родители сказали, что он в детстве увлекался такими играми. У Бюро в Вашингтоне есть отдел криптографии, они работают со старыми кодами военно-морской разведки. Даже они пока не смогли раскрыть шифр. Но у нас есть все основания полагать, что ключ к шифру остался в вещах Коннелли. Я должен выехать обратно в Джуно. Завтра приеду с ордером на обыск всех его вещей, пока что я вынужден оставить дневник в его шкафчике, потому что у меня нет оснований его изымать. Так вот я хотел спросить, вы не видели у него что-то связанное с шифром?

Камински удивленно смотрел на меня.

— Нет, я даже не знал о таких его увлечениях.

Я отпил кофе.

— Камински, — сказал я. — Я знаю, что вы должен попросить вас не рассказывать эту информацию никому в лагере.

— Конечно, агент вы можете полностью на меня рассчитывать.

— Нет. Наоборот, сделайте это. У вас в лагере геодезисты и рабочие, каждый будет спрашивать, что раскопали шериф и фэбээровец. Вы расскажете это под большим секретом. Но через час об этом будет знать вся столовая. Через два все триста рабочих. Это нормально, я это и предполагаю.

— И вы не будете против?

— Это в интересах следствия. Я хочу, чтобы один конкретный человек в этом лагере узнал об этом.

Камински отрезал кусок отбивной.

— Мне Пол нравился. Если он не уехал по собственному желанию, а с ним произошло что-то другое, я в деле.

— Он точно не уволился по собственному желанию.

— Я так и думал. — Камински прожевал кусок. — Тогда можете рассчитывать на меня.

Через час я вернулся в Джуно на «Виллис-Джипе». К пяти часам, по моим расчетам, эта информация дойдет до начальника охраны. У него должны быть информаторы в каждом бараке. К пяти Вейн будет знать.

К полуночи он будет решать что делать с дневником. Кстати я уже успел его просмотреть.

Никаких шифровок там, конечно же, не было. Просто редкие записи и фотографии ледников. В последних записях упоминалось про странности на трассе, но ничего конкретного.

В половине пятого Дорси заехал за мной на другой машине. Это был не зеленый «Виллис-Джип» майора Гарретта, а темно-коричневый «Форд Гэлакси-500» семьдесят первого года, гражданский, с номерами Аляски и без всяких полицейских опознавательных знаков. За рулем сидел Дорси.

Это решение мы приняли днем, после того как я закончил с личным делом Вейна у Хаттона. Машину шерифа в лагере знают.

Прожекторы по периметру, ночная смена сварщиков, диспетчер с рацией, слишком много глаз. Если в лагерь въедет «Сабурбан» с зеленой надписью «Шериф округа Джуно» на борту, через десять минут об этом узнает весь лагерь. И начальник охраны Сайлас Вейн в первую очередь.

Личный «Форд» Дорси никто не знает. Обычная гражданская машина, каких десятки на дороге Глейшер-Хайвей.

Я сел на пассажирское сиденье. Дорси кивнул, не сказав ни слова. Развернул «Форд» на площадке у КПП базы и выехал на дорогу.

Декабрь, половина пятого, и уже совсем темно, солнце село час с лишним назад. Фары «Форда» освещали узкую полосу гравийной дороги Иглс-Ривер.

Справа лежал залив Линн, черная вода без блеска и отражений, потому что над ней висело такое же черное небо. Слева поднималась стена ситхинского ельника, темная, с бородами серого мха на ветках, чуть посеребренными инеем там, куда доставал свет фар.

Печка в «Форде» работала хорошо, лучше, чем в военном «Джипе» Гарретта. В кабине градусов семьдесят. Снаружи около двадцати восьми.

— Митчелл, — сказал Дорси после пяти минут молчания.

— Что?

— Вы уверены, что он придет?

— Не уверен. Но если придет то только сегодня. У него меньше суток. По слухам, я вскоре взломаю шифр в дневнике. Если в дневнике что-то на него указывает, а он не знает, что там есть, он должен достать дневник до того, как это произойдет. У него один способ это добраться до того места, где лежит дневник.

— И он думает, что дневник в шкафчике Коннелли.

— Да, а что ему еще остается?

— А на самом деле дневник у меня в участке.

— На самом деле дневник у вас в участке, в железном шкафу, опечатан, описан при понятых. В шкафчике Коннелли пустая папка с надписью и листы чистой бумаги.

— И Вейн придет за пустой папкой.

— Если придет то за пустой папкой. Он не знает, что она пустая.

Дорси вел машину, глядя на дорогу. Фары выхватывали из темноты то поворот, то заснеженную обочину, то черные стволы елей.

— Митчелл, — сказал он. — А если он придет не один?

— Тогда будет сложнее. Но я думаю, он будет один. Такие люди работают одни. Он убил Коннелли в одиночку, спрятал тело в одиночку. Он не из тех, кто приводит помощников.

— Будем надеяться.

— У вас есть оружие?

— «Кольт» сорок пятого калибра, армейский, тысяча девятьсот одиннадцать. И запасной короткоствольный «Смит-Вессон» тридцать восьмого, в кобуре на лодыжке.

— У меня «Смит-Вессон» Модель десять, четырехдюймовый. Барабан полный.

— Тогда мы готовы к войне.

— Надеюсь, до войны не дойдет. Мне нужно, чтобы он заговорил, а не чтобы он умер. Мертвый Вейн не сдаст Хаттона.

— Согласен. Берем его живым.

Лагерь «Иглс-Ривер» в восемь вечера представлял собой картину холодного покоя. Четыре ряда балков-бараков на сваях, темные проходы, освещенные местами желтым светом из окон.

По периметру площадки стояли столбы с прожекторами, мощными, ртутными, заливающими внешнюю границу лагеря голубовато-белым светом. Между прожекторами оставались полосы тени.

Из столовой доносился шум, вечерняя смена еще ужинала. Через окна виден был желтый свет, силуэты людей за столами, очередь у раздачи.

Рабочие, отработавшие день на трассе, ели свои жирные свиные отбивные, о которых Дорси отзывался с таким ужасом. Изнутри слышался гул голосов, стук подносов, чей-то смех.