Я помолчал минутку.

— Коннелли, говорите? И что же странного в его увольнении?

— То, что я плохо помню этого человека.

— Поясните.

— Я живу в этом лагере с весны семьдесят первого. Шестнадцать месяцев непрерывно. У меня сейчас триста рабочих и около пятисот, проработавших тут все это время. Я не помню всех, но геодезистов помню. Их у меня всего восемь. Геодезисты это ключевой персонал. Они задают трассу трубы, они подписывают съемочные ведомости, выходят в поле раз в два-три дня. Я каждого геодезиста знаю в лицо. — Хаттон перевернул страницу. — А вот Коннелли я не помню. Я смотрю на его фотографию в досье, лицо знакомое, парень с темными волосами, и с бородой. Но я не помню, как он уволился. Я подписываю каждое увольнение лично, на каждом расходном ордере моя подпись. На этом моя подпись тоже есть. Но самого момента увольнения не помню хоть убейте.

Хаттон отвернул страницу и показал мне.

Черно-белая фотография, три на четыре дюйма, явно сделана сразу при приеме на работу, стандартная для досье. Мужчина возрастом около тридцати четырех лет, темные волосы, темная борода длиной около двух дюймов, очки с тонкой оправой и серьезный взгляд.

Лицо узкое, скулы ярко выраженные. Под фотографией машинописная справка: «Коннелли, Пол Дэвид. Дата рождения: 11.07.1938, Юджин, штат Орегон. Образование: бакалавр наук в области гражданского строительства, Университет штата Орегон, 1962 год. Последняя должность: старший геодезист, Boeing Construction, Портленд, 1968–1972 гг. Принят на работу 04.03.1972. Уволен 28.06.1972 по собственному желанию…»

— Подпись об увольнении ваша?

— Моя. — Хаттон показал нижнюю часть страницы. — Видите «Хаттон Б., директор, 28 июня 1972». Это моя подпись, я ее узнаю, но не помню, как ставил. У меня есть подозрение, что мне эту бумагу принес кто-то из помощников, и я подписал не вдаваясь в подробности. У меня в день проходит десять-двадцать кадровых документов. Большинство рутина.

— Можете вспомнить кто принес эту бумагу?

— Не знаю. У меня не указано в журнале регистрации внутренних документов. — Хаттон откинулся на стул. — Это моя ошибка, не запомнил, и не записал.

— Митчелл, — сказал Дорси с порога, где он стоял с термосом в руке. — Это уже что-то.

— Послушайте, — сказал Хаттон. — Я не утверждаю, что это Коннелли в ангаре. Я только говорю, что я плохо помню его уход. И еще я говорю, что Коннелли был тихий, нормальный парень, без проблем по дисциплине. Уволиться в июне посреди контракта со штрафом это нерациональное поведение. Геодезисты в моем лагере получают сто восемьдесят долларов в день. За три летних месяца Коннелли отказался от шестнадцати тысяч долларов. Это много.

— Очень много.

— Это деньги, ради которых люди приезжают на этот мерзлый кусок дерьма.

— Где он жил в лагере?

— Барак номер семь. Геодезистов мы селим в седьмом и восьмом, два барака на восемь человек каждый. Сейчас в седьмом живут восемь геодезистов, среди них Эрни Бэйтс и Карл Йоргенсен. Они оба сейчас на смене, в семь утра ушли на трассу, вернутся к четырем.

— Соседи Коннелли по бараку. Кто они были?

— Те же. Бэйтс и Йоргенсен. Еще четверо других Дэвис, Соренсон, Камински и Лопес. — Хаттон перелистнул журнал по бараку номер семь. — В июне они все были здесь. Сейчас Дэвис уехал в Сиэтл, контракт закончился в октябре. Остальные на месте.

— Я бы хотел поговорить с Бэйтсом. Вызовите его по рации, если можно. Не дожидаясь остальных.

— Дать команду на возврат с трассы это плохая практика. Это паника, лишние разговоры. Если рабочие узнают, что геодезиста вернули по рации к шерифу, к вечеру все в лагере будут знать об этом. Это не помешает вашей работе?

— Не помешает. У вас и так сегодня все будут знать, что мы расследуем это дело. Это уже факт.

— Ладно, согласен. — Хаттон взял рацию со стола и нажал кнопку. — Иглс-семь, Иглс-семь, я Хаттон.

Из рации прохрипел голос:

— Хаттон, Иглс-семь, слышу.

— Бэйтса в лагерь, срочно. Не пугайте, просто скажите чтобы прибыл в мой кабинет.

— Через сорок минут будет, если не торопиться.

— Не торопитесь. Все нормально.

— Принял.

Хаттон положил рацию.

— Что будем делать сорок минут?

— Мы пока осмотрим барак номер семь.

Барак номер семь стоял в дальнем ряду жилых домиков, ближе к лесу. От административного здания мы прошли пешком по деревянным мосткам около ста ярдов.

Дорси шел первым, я за ним. Гул дизельных генераторов ровный, как фоновая музыка в дешевой забегаловке, такой постоянный, что вскоре я просто перестал его слышать.

У двери барака на скамейке сидел молодой рабочий в шапке «Дезерт Файтерс» и курил. Увидел нас, бросил окурок в банку из-под кофе с песком и встал.

На двери барака прибита табличка «БЛОК 7 — ГЕОДЕЗИСТЫ».

— Камински? — спросил Дорси. — Я шериф, а это специальный агент Митчелл из ФБР. Мы хотим осмотреть ваш домик.

Парень отошел в сторону:

— Без проблем, шериф, Хаттон уже предупредил. Если что-то нужно, скажите.

Мы втроем поднялись по ступеням и вошли в домик. Внутри это оказалось длинное узкое помещение сорок на двенадцать футов с низким потолком, обшитым сосновой вагонкой и лампами дневного света через каждые шесть футов.

По двум длинным стенам находилось восемь двухъярусных коек, по четыре на сторону. Еще столько же больших металлических шкафчиков «Стилкейс», по четыре с каждой стороны, у изголовья соответствующих коек.

В центре узкий проход, в нем небольшая печка-«пузатик» на жидком топливе, с тонкой жестяной трубой, уходящей в потолок. Печка работала, в помещении градусов шестьдесят пять по Фаренгейту, после улицы почти жарко.

В дальнем конце небольшая ниша с раковиной и зеркалом, на полке несколько туалетных принадлежностей, банка крема для бритья «Барбасоль», тюбик зубной пасты «Колгейт» и расческа.

Над раковиной голая лампочка на сорок ватт. Туалет в отдельном помещении на двадцать ярдов от жилых, общий для трех бараков.

На стенах висели личные вещи рабочих. Над одной койкой постер «Шевроле Корвет Стингрэй» семьдесят второго года, оранжевый, с белой полосой. Над другой фотография семьи, женщина с двумя детьми перед домом в Огайо или Висконсине.

Над третьей карта Аляски с обведенными местами трассы нефтепровода. Над четвертой фотография молодой женщины в свадебном платье.

У всех личные снимки, плакаты и мелкие предметы на полках. Один шкафчик стоял пустой, крышка открыта, внутри ничего, кроме пыли.

— Чей это? — спросил я Камински, указывая на пустой шкафчик.

— Коннелли. Пустой с июня. Никто еще не въехал, мне Хаттон сказал пока не давать никому. Странно, конечно, но я не возражал.

— Что странно, просьба не отдавать никому?

— То что Пол его перед уходом полностью вычистил. Обычно если кто уезжает, после него остается всякая мелочь, старая зубная щетка, банка с гвоздями, журнал с голыми женщинами. У Пола ничего. Как будто его тут вообще не было.

Я открыл шкафчик полностью. Высота четыре фута, ширина восемнадцать дюймов, глубина двенадцать.

Внутри три горизонтальные полки, одна у потолка для шапок, одна снизу для обуви. Все три пусты.

На задней стенке отслаивающаяся пленка лимонно-желтой защитной краски. На внутренней стороне дверцы три бумажные наклейки, остатки от прежних украшений.

Одна с эмблемой «Старого Молуоки», пивной компании, реклама в журналах в семидесятых, вторая наклейка федерального шоссе «US-30», идущего через всю страну, штат Орегон, третья переводная картинка медведя с надписью «Дикий мир Аляски».

Орегон. А Коннелли, по бумагам, прибыл из Портленда.

— Здесь раньше были чужие вещи? — спросил я.

— Нет. Шкафчик ставили вместе с бараком в марте семьдесят первого. Никто кроме Пола тут вещи не ставил.

Я ощупал заднюю стенку. Тонкая стальная пластина, прикрепленная четырьмя винтами по углам.

Винты обычные, в шлицы под крестовую отвертку. Один из них нижний правый светлее остальных. Не покрытый защитной краской. Свежий, закрученный недавно.

— Камински, — сказал я. — У тебя есть отвертка?

— В мастерской есть. Я схожу.

— Возьми крестовую.

Он вышел. Дорси придвинулся к шкафчику и заглянул в него.

— Что тебе здесь понравилось? А, вот этот винтик?

— Да, он отличается.

— Надо же, не каждый человек, осматривая пустой шкафчик, обращает внимание на цвет винтов.

— Обращает если он провел два года в Куантико.

— Я двадцать лет работаю шерифом и не заметил если бы ты не сказал принести отвертку.

— У вас не было Куантико.

— У меня была Береговая охрана и три года полицейской академии в Сиэтле. — Дорси усмехнулся. — Я там не изучал винтики в шкафчиках.

Вскоре Камински вернулся с крестовой отверткой средней длины. Я открутил все четыре винта задней стенки.

Они упали мне в ладонь, три старых, а один новый, идентичный по размеру, но без облезшей желтой краски на резьбе.

Снял заднюю стенку. За ней открылась внутренняя полость между задней стенкой шкафчика и стенкой барака, шириной около полутора дюймов. В обычном шкафчике эта полость пуста.

В этой что-то лежало.

Я достал из кармана куртки свой неизменный карманный фонарик «Эвереди», включил и направил луч в полость. У дна, во внутреннем углу, лежал сверток, небольшой, около шести дюймов в длину, обернутый коричневой вощеной бумагой, перевязанный шпагатом.

— Шериф, — сказал я. — У вас есть пинцет?

— В машине, в наборе. Сходить?

— Сходите.

Дорси вышел. Камински стоял у двери барака, переминаясь с ноги на ногу.

— Это спрятал Коннелли?

— Не знаю. Но кто-то явно не хотел чтобы его видели посторонние.

— Это до моего приезда или после?

— Когда вы приехали в лагерь?

— В мае.

— Тогда после.

Камински тихо присвистнул.

— Вот сукин сын.

— Кто это?

— Понятия не имею.

Дорси вернулся с пинцетом из автомобильной аптечки, длинным, металлическим, с резиновыми кончиками. Я опустился на одно колено перед шкафчиком, осторожно подвел пинцет к свертку. Захватил за шпагатовую перевязку и поднял.

Сверток был легким, около четырех унций, может пяти. Положил его на нижнюю полку шкафчика. Развязал шпагат пинцетом, не касаясь руками и развернул вощеную бумагу.

Внутри лежал небольшой блокнот. Семь на четыре с половиной дюйма, в черной кожаной обложке, потертой по углам.

На обложке золотое тиснение «Карманный дневник 1972», ниже едва различимое имя владельца: «П. Д. Коннелли».

Рядом с блокнотом небольшая катушка фотопленки в черном пластиковом коробе. На коробе наклейка «Kodak Tri-X Pan 400 — 36 exp».

Пленка отснята, видимо, но не проявлена. Катушка плотная, без характерной свободы рамки экспонированной пленки.

И еще конверт. Бумажный, обычный «деловой» формата девять с половиной на четыре с четвертью дюйма, белый, без надписей и заклеенный.

— Шериф, — сказал я. — У нас три вещи. Блокнот, пленка и конверт. Я их трогать руками не буду. Заберем в Джуно, в ваш офис, там я их вскрою при понятых и опишу. Это улики по уголовному делу.

— Согласен.

— Камински. — Я повернулся к рабочему. — Никому в лагере не говорить о том, что мы здесь нашли. Никому. Если кто-то спросит, что мы делали в бараке, то мы просто осматривали личные вещи, ничего не нашли. Понятно?

— Понятно.

— Особенно Бэйтсу.

— Почему?

— Я с ним поговорю отдельно, через двадцать минут. До этого момента он ничего не должен знать. Это не потому что я ему не доверяю, а потому что я хочу чтобы находка не повлияла на его показания.

— Понял, сэр.

Я завернул все обратно в вощеную бумагу. Шериф достал из кармана куртки полиэтиленовый пакет «Зиплок», шесть на восемь дюймов.

Положил в него сверток. Запечатал, надписал на пакете черным фломастером, который тоже был у Дорси в куртке: «БЛОК 7. ШКАФЧИК Коннелли. ЗАДНЯЯ СТЕНКА. 19.12.72. 09:14. Митчелл/Дорси».

Я прикрутил заднюю стенку шкафчика на место. Все четыре винта. Закрыл шкафчик.

Камински молча смотрел на нас.

— Слушай парень, — сказал Дорси. — В шкафчик до моего распоряжения никто не лезет. Замок есть?

— Нет. Шкафчики у нас без замков, потому что в лагере воровать не у кого, у всех почти одно и то же. Был один случай в прошлом году, какой-то парень украл наручные часы. Его утром нашли с разбитым носом, и часы он вернул сам. С тех пор у нас не воруют.

— Цивилизация. — Дорси усмехнулся. — Митчелл, нам надо встретить Бэйтса, он будет здесь к десяти.

— Тогда давайте заберем рентген, если получится.

— Сначала Бэйтс. А заодно и геолог с рентгеном.

Эрни Бэйтс приехал в десять часов двенадцать минут, в потрепанном «Форде Бронко» с грузовой платформой, на которой лежали отшлифованные геодезические рейки и обмотанная брезентом тренога. Он вылез из машины, высокий, около шести футов и двух дюймов и худощавый.

Узкое лицо, очки в металлической оправе, рыжие волосы, аккуратно подстриженная рыжая борода с двумя седыми прядями у подбородка. Ему тридцать лет, по словам Хаттона, но выглядел на двадцать пять, лицо открытое, с легкими веснушками на щеках, какие у людей, проводящих много времени на снегу.

На нем была синяя зимняя куртка «Эдди Бауэр», такая же, как у меня, только более поношенная. Под курткой серый шерстяной свитер.

Хаттон вышел его встретить и махнул указывая на административный блок.

Бэйтс зашел в кабинет, увидел меня и Дорси и нахмурился.

— Что случилось?

— Эрни, — сказал Дорси. — Это специальный агент Митчелл из Вашингтона, ФБР. По делу человека, которого нашли в трещине.

Бэйтс посмотрел на меня. Снял шапку из лохматой шерсти с эмблемой Аляскинского университета в Фэрбенксе. Положил на стол Хаттона.

— Слушаю.

— Эрни. — Я указал на свободный стул. — Садитесь. У меня к вам несколько вопросов про Пола Коннелли.

Лицо Бэйтса изменилось. Между бровями появилась морщина, плечи слегка опустились. Он медленно сел на стул и положил руки на колени.

— А что с Полом?

— Это вы мне скажите.

Бэйтс смотрел на свои руки на коленях.

— Скажите, — спросил он. — Я могу с вами поговорить наедине? Без мистера Хаттона?

Хаттон посмотрел на меня, я кивнул. Директор встал, взял кружку с кофе и вышел из кабинета, плотно закрыв за собой дверь.

Бэйтс долго смотрел в окно. На площадке проехал гусеничный трактор «Бомбардье СВ-двенадцать», с характерным гулом маленького дизеля «Перкинс».

— Понимаете, — сказал Бэйтс. — Я о Поле думал каждый день последние шесть месяцев. Я ждал, что кто-нибудь спросит про него. Я знал, что кто-нибудь обратит внимание.

— На что же?

— Хаттон сказал, что Пол уволился, я ему не поверил. Но я работник, геолог, я не следователь. У меня нет права лезть разбираться и я подумал, может, я ошибаюсь. Может, у Пола были обстоятельства, о которых я не знал. Он мне ничего не сказал, но мы и не были близкими друзьями. Мы были просто соседями по блоку.

— И собирались на рыбалку.

— Откуда вы знаете?

— Догадался.

— Хорошая догадка. — Бэйтс посмотрел на меня. — Да. Мы собирались на лосося в августе, в Ситке. У моей жены тетка живет в Ситке, у них там домик у воды, алюминиевая лодка. Пол любил рыбалку. Он мне еще в апреле, когда мы только познакомились, рассказывал, что в Орегоне он раньше каждые выходные ходил на реку Колумбия. Мы планировали поехать с восемнадцатого августа на пять дней. Мы должны были взять отпуск. Договорились в марте, перед самым его контрактом. Подтвердили в июне, за десять дней до его… ухода.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Двадцать пятого июня в воскресенье. Мы вернулись с трассы, была долгая смена, восемнадцать часов, я устал. Он был в бараке, что-то писал в блокнот. Я заметил, потому что Пол редко что-то писал, он не из тех, кто ведет дневники. Я спросил, что пишешь. Он сказал, рабочие заметки. Я не стал расспрашивать дальше и лег спать.

— Он сидел у своего шкафчика?

Бэйтс внимательно посмотрел на меня.

— У шкафчика, да. Сидел на нижней койке, шкафчик был открыт, он что-то там перекладывал.

— А потом?

— Потом я заснул. На следующее утро ушел на смену. Пол уже был на трассе с другой бригадой, я его не видел. Вернулся в восемь вечера, Пол отсутствовал. На следующий день то же самое, я его не видел. Двадцать восьмого Хаттон собрал всех геодезистов в столовой и сказал: «Пол Коннелли уволился по собственному желанию, уехал на материк, передаю его обязанности на трассе бригаде Йоргенсена». Я попытался спросить, куда он уехал и когда, почему не попрощался. Хаттон сказал, что он улетел утренним рейсом, спешил и передал всем привет. И все.

— Вы этому поверили?

— Нет конечно.

— Почему?

Бэйтс посмотрел в окно. Гусеничный «Бомбардье» на площадке уже остановился, водитель по виду кубинец или мексиканец, сошел с него и направился в столовую.

— Пол не такой человек, чтобы улететь, не попрощавшись. Он был педантичный. Он три раза в неделю отправлял письма матери в Юджин. Я знаю, потому что он показывал мне конверты, складывал их на столе, чтобы потом отдать на отправку с попутной машиной. Он был привязанный к семье, методичный, не импульсивный. Чтобы такой человек улетел, не сказав никому, не закончив пятидневную смену и не сдав снаряжение это против его характера. Я бы скорее поверил, что он лег и умер от инфаркта, чем он улетел.

— Может, что-то случилось дома?

— Я уже думал об этом. Я даже звонил его матери в Юджин в начале июля, нашел домашний номер в блокноте, который остался у меня. Мать сказала, что Пол писал ей в июне три раза, последнее письмо отправил пятнадцатого числа. После этого она ничего не получала. Она думала, что он переехал на другой участок и пишет реже. Я ей не сказал, что Пол уволился, не знал, как это сказать по телефону женщине, которая ждет его в августе на день рождения отца.

— Адрес матери у вас есть?

— Могу посмотреть. — Он достал из кармана блокнот, полистал и нашел нужную страницу. — Вот он, сохранил на всякий случай.

— Напишите.

Бэйтс достал из кармана куртки химический карандаш «Дикон», написал на листке из блокнота Дорси:

'Мать Коннелли. Долорес Коннелли, 67 лет. Портленд, Орегон, Норт Грин-стрит, дом 1412. Телефон 503−555–4187.

Отец Пол Коннелли-старший, 71 год, ветеран Второй мировой, инвалид.'

Передал листок Дорси. Тот сложил его пополам и положил в нагрудный карман своей парки.

— Эрни, — сказал я. — Еще один вопрос. Что Пол делал на трассе в последние недели? Чем он занимался, кроме обычной геодезии?

Бэйтс задумался и с минуту смотрел в окно.

— В последние две недели Пол ездил на самостоятельные участки. Хаттон давал ему отдельные задания, не в составе бригады. Это не совсем стандартно, обычно мы работаем в парах для безопасности, особенно в неосвоенной местности. Но Пол старший геодезист, у него тридцатилетний стаж, ему позволяли. Он ездил вверх по трассе на двадцать-двадцать пять миль на участок Шипа-Пасс, это в горах между нами и Валдиз, там трасса проходит через зону вечной мерзлоты со сложным рельефом.

— И что он там делал?

— Перепроверял исходные геологические заключения. Я слышал от него один раз, в начале июня, он сказал, что у него «странные данные по подповерхностному льду». Что исходные геологические заключения не совпадают с тем, что он видит на месте.

— Что значит «не совпадают»?

— В исходных заключениях указано, что подповерхностный лед на участке Шипа-Пасс с небольшими изолированными линзами, не угрожающими стабильности трубы. Пол сказал, что фактически линзы крупные, связанные между собой, и при таянии, а вечная мерзлота на этом участке начнет деградировать через семь-десять лет климатического тренда, трасса просядет. Если просядет, будет разрыв трубы.

— Это серьезно?

— Да, это очень серьезные вещи. Во-первых это может привести к экологической катастрофе на Аляске. Сорок тысяч галлонов нефти в сутки. И во-вторых, для компании «Атлантик Ричфилд» это два миллиона долларов экономии на геологических работах сейчас против сотен миллионов долларов за ремонт и восстановление через пять-семь лет.

— И Пол собирался это сообщить.

— Думаю, да. Не напрямую, я думаю, он собирался писать в Анкоридж, в инспекцию.

— Эрни, — сказал я. — Еще одно. Вы геолог. У вас есть портативный рентгеновский аппарат?

— Есть. Для проверки сварных швов на трубах. «Фиппс-Берд», на батареях. Стоит в моем «Бронко» сейчас.

— Можно с ним работать на человеке?

Бэйтс посмотрел на меня, удивленно подняв брови.

— Вы хотите сделать рентген тела в ангаре? Или на живом человеке? Это же вредно для здоровья.

— Это не медицинский рентген. Он промышленный, выходное напряжение другое, лучи жестче. Но для одного снимка на череп должно сработать. Конечно же, на неживой материи. Я знаю это потому, что в Куантико на курсе судебной медицины мы делали аналогичную процедуру на трупе с использованием промышленного аппарата.

— Хорошо.

— Согласны?

— Конечно. Только мне нужно проявить пленку. У меня есть проявитель и фиксаж в полевом наборе, для геологических снимков. Темная комната есть в туалете в ангаре, при красном фонаре. Это можно сделать за час.

— Замечательно.

— И мне будет легче, если вы дадите формальный запрос на бланке ФБР. Чтобы я мог показать Хаттону, что я работал по запросу, а не по личной инициативе. Иначе у меня могут быть проблемы с компанией.

— Я вам напишу сейчас же.

Я достал из куртки блокнот, и вырвал чистый лист. Написал короткий запрос, от руки, с моими реквизитами, временным номером расследования и формулировкой «техническая консультация по запросу ФБР в рамках расследования смерти неустановленного лица». Подписал, поставил дату и передал Бэйтсу.

Он взял, сложил вчетверо и бережно спрятал в нагрудный карман куртки.

— Тогда поехали, завершим это дело побыстрее.