Мы с Дэйвом подождали немного и тоже вышли на улицу.

Конститьюшн-авеню. Почти одиннадцать утра. Солнце низкое, почти зимнее, холодное, просто белый диск за облаками.

Температура тридцать шесть по Фаренгейту, два градуса по Цельсию. Мухи уже давно не летают.

Деревья голые с черными ветками. На тротуаре редкие прохожие в пальто и шарфах, у них вырывались облачка пара изо рта. Вдалеке возвышался Монумент Вашингтона, белый шпиль вспарывающий серое небо.

Я стоял на ступенях суда и дышал полной грудью. Холодный воздух, чистый, без запаха формальдегида, нефти или пороха. Вашингтонский воздух с привкусом мокрых листьев и далекого Потомака.

— Ну что, пошли или ты решил поспать на ступеньках? — спросил Дэйв и поднял воротник пальто.

Мы спустились по ступеням, перешли Конститьюшн-авеню на зеленый свет, добрались через два квартала до парковки, где стоял «Фэйрлейн». Сели внутрь.

Завел двигатель. Выехал на Пенсильвания-авеню, в сторону здания ФБР. Нужно написать рапорт и доложить Томпсону, а потом отнести папку Дороти.

Нужно жить дальше.

После обеда я взял рапорт, напечатанный на машинке, прошел мимо Джерри Коллинза, он печатал, не поднимая глаз, и постучал в дверь Томпсона.

— Входи. — Голос из-за двери хриплый и раздраженный. Обычный тон, обычный Томпсон.

Я открыл дверь и вошел. Кабинет все то же, на столе завал с документами, красный телефон, портрет Грея на стене, кактус в горшке «Аризона».

Пачка «Хоулс» новая, зеленая, почти полная. Томпсон сидел за столом и смотрел на кактус с тем сосредоточенным отвращением, с каким кот смотрит на миску с вареной рыбой.

— Поздравляю с вердиктом, — сказал он без улыбки. — Газеты уже пишут. «Пост» выдал на третьей полосе, «Стар» на пятой. «Мушиный детектив раскрывает убийство» это заголовок «Пост». Мне звонил Крейг и Бейкер из пресс-службы. А еще мне звонила моя жена, она прочитала статью за обедом и спросила, правда ли что ФБР теперь работает с мухами. Я сказал что это правда. Она сказала, тогда пусть ФБР заодно разберется с мухами на кухне. — Томпсон взял леденец, посмотрел на него и положил обратно. — Я теперь знаменит как начальник агента, говорящего с насекомыми. Благодарю тебя.

— Пожалуйста.

— Не умничай. Садись.

Я сел. Томпсон открыл ящик стола, правый и нижний, откуда раньше доставал «Маканудо», а теперь доставал папки. Положил передо мной тонкий конверт, не манильский, а белый, с красной полосой по диагонали: «Срочно. Конфиденциально.»

— Хватит чертовых мух, — сказал он. — Переходим к рыбе.

Я открыл конверт. Внутри лежали три документа.

Первый рапорт береговой охраны, на две страницы, штамп Седьмого округа, Майами. Ночной перехват в Мексиканском заливе, сто двадцать миль от побережья Флориды.

Рыболовный траулер «Санта-Клара», порт приписки Майами, задержан при попытке встречи с неопознанным мексиканским судном. Мексиканец ушел. На траулере нашли рыбу. Только рыбу. Ничего запрещенного, поэтому отпустили.

Второй документ это протокол полиции Майами, детектив Ф. Ромеро, от вчерашнего числа. Две страницы, машинопись.

Тело обнаружено в портовой конторе компании «Флорида Марин Фиш», причал номер семь. Жертва Мигель Фуэнтес, сорок один год, капитан траулера «Санта-Клара». Найден привязанным к стулу.

Горло перерезано, а язык вытащен через разрез. На столе перед телом листок бумаги с одним словом по-испански: «Предатель». Квалификация: «смерть при невыясненных обстоятельствах». Дело открыто, расследование продолжается.

Я перечитал последнюю строчку. «Расследование продолжается.»

Третий документ записка от руки, на листке из блокнота. Почерк размашистый и торопливый: «Томпсон, посмотрите. Тот же порт и траулер. Береговая на ночной операции знала координаты от нашего человека. Теперь этот человек мертв. Колумбийский галстук. Произошла утечка информации. Прошу отправить Митчелла на усиление расследования. Брэдшоу.»

Я вспомнил это имя. Джек Брэдшоу, агент майамского отделения ФБР, мы работали вместе по делу об угоне самолета летом, пару месяцев назад.

Крупный, молчаливый, с обожженными солнцем руками и привычкой жевать незажженную сигарету. Грамотный агент. Если Брэдшоу просит отправить меня, значит, дело серьезное.

— Колумбийский галстук, — сказал я.

— Да, — сказал Томпсон. — Горло и язык. Ты знаешь, что это означает?

Конечно, я знал. Из материалов, которых в семьдесят втором году в картотеке ФБР еще не существовало.

Колумбийский галстук, на оригинале corbata colombiana, метод казни, распространенный среди южноамериканских наркоторговцев. Глубоко режут горло, через разрез вытягивают язык, оставляя висеть на груди.

Не просто убийство, а послание. Означает то, что жертва сливала информацию полиции. Или собиралась это сделать. Профессиональный сигнал, адресованный не только полиции, а всем, кто знает, что значит это слово.

— Фуэнтес капитан рыболовного траулера, — продолжал Томпсон. — Траулер «Санта-Клара» принадлежит «Флорида Марин Фиш», владелец Эдуардо Касас, кубинский эмигрант, уважаемый человек в Маленькой Гаване. Береговая охрана пыталась перехватить траулер на ночной встрече с мексиканским судном, по наводке информатора. Операция провалилась. Мексиканец ушел. Через несколько дней информатор обнаружен мертвым. — Томпсон взял леденец, на этот раз положил в рот. Хрустнул им еле слышно. — Брэдшоу считает что произошла утечка. Кто-то из флоридского отдела BNDD, знавший об информаторе, сообщил Касасу. И тогда Фуэнтес получил подарок в виде галстука.

— Рыба и героин, — сказал я.

— Рыба сверху, героин на дне. Старая но работающая схема. Морской маршрут через Мексиканский залив федеральная юрисдикция. Береговая охрана, ФБР, BNDD, там все пересекается. — Томпсон потер подбородок. — Брэдшоу просит отправить именно тебя. Помнит, как вы работали по угону. Говорит, ты умеешь считать.

— Считать?

— Рыбу, Митчелл. Надо считать рыбу. — Томпсон сморщился. — А еще просмотреть журналы рейсов, манифесты грузов, накладные на сдачу улова. Там будет паттерн, как в Хьюстоне с нефтью. Ты у нас любишь паттерны. Вот и найди какой-нибудь.

В конверте оказались фотографии, я не заметил их сразу, они лежали под документами. Восемь штук, глянцевые и черно-белые, восемь на десять дюймов.

Портовая контора, маленькая комната, стол, стулья и шкаф. Ящик для хранения рыбы в центре. К ящику прислонено тело, руки привязаны проволокой к спинке. Голова откинута назад. Горло разрезано и зияло огромной дырой. Всюду кровь.

Я закрыл конверт.

— Когда туда надо ехать?

— Завтра. «Истерн Эйрлайнз», девять тридцать из национального аэропорта. Билет возьмешь у Дороти. — Томпсон хрустнул леденцом. — И Митчелл.

— Да.

— Это тебе не мухи и не нефть. Это наркотики. Люди, убивающие с помощью колумбийского галстука, не носят деловые костюмы и не нанимают адвокатов за триста долларов. Они режут горло без лишних разговоров. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Не забудь пушку и бронежилет.

— Не забуду.

— И леденцов купи в аэропорту. «Хоулс», мятные, когда будешь возвращаться. Три пачки. — Он помолчал. — Маргарет выбросила мой запас сигар из ящика стола. Нашла и выбросила. Женщина обыскивает мой стол, как будто я наркоторговец, а не начальник отдела ФБР. Тридцать лет брака, и я до сих пор не могу ничего от нее спрятать.

— Может, вам стоит нанять Уорда. Он хорош в защите.

— Вон отсюда, Митчелл.

Я забрал конверт, встал и направился к двери. В коридоре меня встретил стук «Селектрика» Дороти, гул ламп и далекий смех из общей кухни. Обычный день. Обычная работа федерального агента, от мух к рыбе, от рабочего стола к причалу, от вашингтонского ноября к майамскому солнцу.

Я записал полученную информацию в блокнот и пошел к Дороти за билетом.

* * *

«Истерн Эйрлайнз», рейс 67, национальный аэропорт Вашингтона — Майами. Вылет в девять тридцать утра.

Национальный аэропорт далеко не Даллес. Маленький и тесный, терминал из пятидесятых годов, низкий потолок, стойки регистрации впритык, всюду очереди.

Зато в черте города, на берегу Потомака, в пятнадцати минутах езды от здания ФБР, без долгого заезда по Даллес-Эксесс-роуд через всю Вирджинию. Идеально для коротких командировок идеально.

Девушка в голубой форме «Истерн» оторвала корешок билета и улыбнулась мне: «Приятного полета, мистер Митчелл.» На посадочном талоне красная бумага с перфорацией, красовался логотип-сокол «Крылья человека».

Самолет «Боинг-727», та же модель, на которой я летал в Хьюстон. Три двигателя в хвосте, белый фюзеляж с голубой полосой.

Салон в синей обивке, запах пластика и табачного дыма из задних рядов. Ряд девять, место у окна. Портфель с конвертом и документами по делу, блокнотом и карандашом я спрятал под сиденье.

Двигатели загудели, самолет покатился по рулежке. За окном раскинулся Потомак, серый в декабрьском утреннем свете, показались мосты, Капитолий вдалеке, шпиль Монумента Вашингтона. Самолет оторвался от земли с толчком, стремительно набрал высоту, и Вашингтон ушел вниз.

Два часа сорок минут до Майами. Вскоре стюардесса принесла кофе в фарфоровой чашке, «Истерн» в семьдесят втором году еще подавала кофе в фарфоре на утренних рейсах, и завтрак, яичница с беконом в алюминиевом контейнере, тост, масло в мини-упаковке и апельсиновый сок. Я отпил кофе, достал портфель и открыл его.

Перечитал рапорт береговой охраны, протокол Ромеро и записку Брэдшоу.

Брэдшоу. Последний раз я видел его в диспетчерской аэропорта Майами, дело об угоне, капитан Хэрримен, «Боинг-727», там летели девяносто пять пассажиров.

Брэдшоу руководил операцией на земле, я вел переговоры с угонщиком. Все закончилось без крови, Хэрримен сдался. Помнится, на парковке, Брэдшоу пожал мне руку и сказал: «Ты хорошо работаешь, Митчелл.»

Он это запомнил и позвонил сразу же как только я понадобился.

Брэдшоу мог запросить агента из собственного майамского отделения, там сорок человек, включая пятерых со стажем больше десяти лет. Мог бы запросить специалиста из управления по борьбе с наркотиками из BNDD, недавно реорганизованного, с офисом в двух кварталах от порта.

Еще он мог обратиться к техасским рейнджерам, береговой охране или таможне. Но он не сделал этого, предпочел вызвать меня, двадцатипятилетнего агента из вашингтонского отделения, никогда не работавшего по наркотикам, не знающего испанского и не бывавшего в порту Майами дольше одной ночи.

Почему?

Я надеялся, что знал ответ. Не из тщеславия, а исходя из прагматизма.

Десятки дел за шесть месяцев. Серийный убийца найден и обезврежен. Раскрыт художник-фальсификатор. Нейтрализован киллер мафии. Угон самолета разрешен без жертв. Возвращение из Европы драгоценного камня из музея, хищение нефти тоже раскрыто, арест и суд. Убийство адвоката закончилось обвинительным приговором, вынесен прецедент в американской судебной практике.

Каждое дело требовало нестандартных методик, химия красок, седиментационный анализ грунта, энтомология. Причем по каждому делу получен нужный результат.

Репутация в ФБР растет не от выслуги лет, а от раскрываемости. Агенты с двадцатилетним стажем закрывают половину дел в год с обвинительными приговорами.

Я же за эти месяцы демонстрировал стопроцентную эффективность. И Томпсон хорошо знал это, также как и Крейг, и Бреннан в Хьюстоне. И Брэдшоу тоже об этом слышал.

«Мушиный Шерлок» смешное прозвище Тима. Но как ни крути, факт остается фактом.

В вашингтонском отделении ФБР завелся агент, раскрывающий дела, от которых другие отказываются. Агент, читающий журналы нефтяных замеров и строящий графики в гостиничном номере. Агент, собирающий мушиных куколок пинцетом на подоконнике и притащивший профессора-энтомолога в зал суда.

Брэдшоу запросил меня, потому что в деле Фуэнтеса нужен тот, кто умеет считать цифры и видеть между строк. Судовые журналы, манифесты грузов, портовые накладные, сотни страниц, в которых прячется паттерн. Как в Хьюстоне с нефтью или последнем деле Холлиса с температурными данными.

И еще одна причина, Брэдшоу не указал ее в записке, а Томпсон не произнес вслух. Агилера упоминал флоридский след.

Нить из хьюстонского дела, записанная в блокноте и подчеркнутая одной линией. Ведущая из Техаса во Флориду, от нефти к героину, из порта Хьюстона в порт Майами.

Я закрыл портфель, а стюардесса убрала поднос. За окном показалось побережье Каролин, плоское, зеленое, с белой полосой прибоя. Самолет летел на юг, в тепло.

Облака расступились, солнце ударило в иллюминатор и я прищурился. Ноябрь в Вашингтоне это тридцать шесть градусов холода и голые деревья. Декабрь в Майами это семьдесят восемь по Фаренгейту и пальмы.

Вскоре мы приземлились.

Аэропорт Майами соткан из стекла и бетона.

Терминал шестидесятых годов постройки, длинный, плоский, с контрольной башней, торчащей над крышей, как маяк. Первое, что резко поразило меня при выходе из самолета, это воздух.

Тут далеко не хьюстонская духота с привкусом нефти и серы и не вашингтонский декабрьский холод. Влажный, теплый и соленый воздух с примесью авиационного керосина и цветочных ароматов, жасмин, бугенвиллея, нечто тропическое.

Семьдесят восемь градусов по Фаренгейту в начале зимы. Я снял пиджак и перекинул через руку. Ослабил галстук.

Рубашка начала прилипать к спине, пока я шел по трапу, миновал всего двадцать ступеней и провел тридцать секунд на открытом солнце.

Терминал внутри заполнила прохлада из кондиционеров. Мраморный пол, высокие пальмы в кадках, рекламные плакаты авиакомпаний.

«Нэшнл Эйрлайнз — Солнечная Флорида!» Девушка в бикини на фоне пляжа. «Пан Ам — Гавана, Нассау, Ямайка.» Карибские маршруты.

И повсюду испанская речь. Не отдельные фразы, как в Хьюстоне, где техасский акцент побеждал все остальное, а сплошной поток, как радиостанция, настроенная на Латинскую Америку. Объявления на двух языках: «Рейс двести четырнадцать на Богота задерживается на тридцать минут. El vuelo doscientos catorce a Bogota esta retrasado treinta minutos.»

Таксисты у выхода, кубинцы, колумбийцы, пуэрториканцы, кричали, жестикулировали и предлагали довезти до Майами-Бич за три доллара. Чемоданы катились по мраморному полу с гулом маленьких поездов.

Брэдшоу стоял у стеклянных дверей, как и в прошлый раз, прислонившись к колонне, руки скрещены, незажженная сигарета в зубах. Он ничуть не изменился, сорок два года, крупный, шесть футов два дюйма, двести десять фунтов.

Загорелый до коричневого цвета, не техасского красного, а флоридского ровного. Загар человека, живущего под солнцем круглый год. Короткая стрижка, темные волосы с проседью, лицо широкое с тяжелыми скулами тяжелые.

Поверх брюк гавайская рубашка, синяя с белыми цветами, навыпуск, в майамском отделении ФБР пиджаки носили только на суде. На поясе кобура с «Смит-Вессоном» Модель 19,.357 «Магнум», тяжеловатое оружие для такого веселого города.

— Митчелл. — Он протянул руку. Хват как кузнечные тиски. — Как это ты так умудрился загореть в Вашингтоне? Или это с того раза у нас осталось?

— То уже давно выветрилось. Привет, Джек.

— Привет. Машина на стоянке. Едем в порт.

— Прямо сейчас?

— Да, чего откладывать. Пока светло. — Он жевал незажженную сигарету, привычка, как у Коула, только Коул крутил ее в пальцах, а Брэдшоу жевал. — По дороге расскажу что мы имеем.

Машина «Додж Полара» семидесятого года, темно-зеленого цвета с правительственными номерами и антенной рации на крыше. Внутри виниловые сиденья, горячие от солнца, на приборной панели солнцезащитные очки «Рэй-Бэн Авиатор», пачка «Мальборо», и карта порта Майами, сложенная неаккуратно, торчащая из бардачка.

Брэдшоу вырулил на хайвэй 836 и погнал на восток, в сторону порта. За окном Майами.

Не тот Майами, какой я видел из окна диспетчерской аэропорта ночью летом, состоящий из далеких огней и посадочных полос. Дневной Майами. Город, непохожий ни на Вашингтон, ни на Хьюстон, ни на что-либо другое на моем опыте.

Яркий, залитый солнцем, от которого больно глазам. Высокие и тонкие пальмы вдоль хайвэя, с растрепанными кронами, как зеленые фейерверки на палочках.

Билборды на двух языках, иногда на трех: «Бэнко Популар — su banco de confianza», «Кока-Кола — Тома ло Мехор», «Никсон — четыре года процветания». Одноэтажные дома с плоскими крышами, розовые, голубые и белые, такие цвета почти не существуют в вашингтонской палитре, где все кирпичное, серое либо кремовое.

Через каждые два квартала попадалась кубинская кофейня с открытым окошком на тротуар, рядом очередь из трех-четырех мужчин, держащих маленькие стаканчики эспрессо в руках. Быстрая речь и жесты.

Маленькая Гавана начиналась еще до того как мы ее достигли: испанский язык, кубинский кофе и запах чеснока с жареным подорожником пропитывали воздух за много кварталов до Кайе Очо.

— Дело Фуэнтеса, — говорил Брэдшоу, не отрывая глаз от дороги. Левую руку держал на руле, правой вынимал изо рта сигарету, вставлял обратно. — Официально открыто. Ведет детектив Ромеро из майамской полиции. На бумаге. В реальности последняя запись в журнале сделана сегодня утром, там только одна строчка: «Опрос соседей без результата.» И все. Они там даже не чешутся.

— Почему?

— Не знаю. Может, только начали раскачиваться. Или напуган. Хотя, может ему позвонили. Это Майами, Итан. Здесь половина города говорит по-испански, четверть выходцы из Кубы, и каждый второй кубинец либо работает на ЦРУ, либо торгует наркотиками, либо делает и то и другое одновременно. Полиция плавает в этом дерьме, как рыба в мутной воде, и предпочитает не высовываться на поверхность.

Хайвэй свернул на юг. Слева залив Бискейн, голубой, с белыми парусами яхт и далекими силуэтами Майами-Бич.

Справа портовая зона. Краны, склады, контейнеры, масштаб меньше, чем в Хьюстоне, но шума больше.

Десятки грузовиков стояли в очередях у ворот, ревели дизелями и сигналили. Рыба давала тяжелый и сырой запах, как будто океан вывернули наизнанку и разложили на бетоне.

— Причал Касаса номер семь, — продолжал объяснять Брэдшоу. — Дальний конец портовой зоны, у самого выхода в залив. Шесть траулеров, два причальных мола, контора на берегу. Рядом оптовый рыбный рынок, работает с четырех утра. Фуэнтеса нашли в конторе пятого ноября, утром, грузчик пришел за накладными и увидел его через окно. — Он помолчал. — С тех пор контора закрыта. Полиция еще не сняла оцепление. У меня есть ордер на осмотр.

Мы свернули с хайвэя на двухполосную портовую дорогу, вдоль забора с колючей проволокой. По ту сторону забора показались ржавых, цветных штабеля контейнеров, с надписями на десятке языков: «Маэрск», «Сиэлэнд», «Эвергрин», «Гамбург Зюд». Между контейнерами сновали погрузчики, «Кларки» и «Хайстеры», маленькие желтые машинки, тащившие двадцатитонные коробки, как муравьи тащат сахар.

На воротах цепь и замок, в будке сидел охранник. Брэдшоу показал удостоверение. Охранник кубинец, лет пятидесяти, в форменной рубашке с нашивкой «Порт Майами Секьюрити», посмотрел удостоверение, записал номера в журнал и открыл ворота.

Перед нами появились причалы. Длинные бетонные пальцы, уходящие в залив, с кнехтами, лебедками и фонарями на столбах.

У причалов стояли суда, сухогрузы, контейнеровозы, один танкер, низкий, с красным днищем, осевший до ватерлинии. И рыболовные, деревянные, некрупные траулеры, дальше, у седьмого причала, с высокими рубками и стрелами траловых лебедок.

Брэдшоу остановил машину у низкого здания из шлакоблока и с плоской крышей, с вывеской «Флорида Марин Фиш». Синие буквы на белом фоне, рядом улыбающийся нарисованный тунец. Под вывеской дверь, заколоченная крест-накрест двумя досками, и желтая полицейская лента, слегка провисшая.

— Здесь, — сказал Брэдшоу.

Мы вышли. Жара немедленно обволокла нас.

Из-за стены рыбного рынка доносился грохот, там кололи лед, таскали ящики, катали тележки, слышались голоса на испанском и английском. Чайки кричали, кружа над причалом, белые, крупные, наглые, пикировали к ящикам с рыбой и тут же взмывали.

Я стоял у заколоченной двери портовой конторы, в двух тысячах миль от Вашингтона, и смотрел на поникшую полицейскую ленту. Брэдшоу достал ключ, у него был дубликат. Снял доски и открыл дверь.

— Добро пожаловать в Майами, специальный агент Митчелл, — сказал он без улыбки.

Я вошел внутрь.