Рейс «Вестерн Эйрлайнс» номер шестьдесят один, Сиэтл — Джуно, «Боинг-737–200». Бортовой номер N737W, окрашен в фирменные цвета компании, белый верх, темно-красная полоса по борту, на хвосте трехугольная эмблема «WA».

Сто двадцать пассажиров на борту, экипаж пять человек. Вылет из Си-Так в двенадцать тридцать две по тихоокеанскому времени, ожидаемая посадка в Джуно в четырнадцать пятьдесят восемь по стандартному времени Аляски.

Я сидел у окна, девятый ряд, место «А». На коленях желтый конверт «Манила Федерал» с делом, поверх него мой раскрытый блокнот. В блокноте заметки, сделанные еще в Вашингтоне.

В трех часах пятидесяти минутах позади остался Сиэтл, четыре часа перед этим я был в Чикаго, а еще до этого в одиннадцать часов в Виргинии, в темной комнате с пулевыми отверстиями в стене. Я не спал в самолете.

На стюардессах «Вестерн Эйрлайнс» были темно-красные форменные платья с золотой отделкой, белые перчатки и круглые шляпки-пилотки. Старшая принесла мне на обед стейк по-солсбери с картофельным пюре в алюминиевом контейнере и стакан виски «Канадиен Клаб» со льдом. Я попросил кофе вместо виски.

«Боинг» начал снижение в тринадцать сорок пять.

Я смотрел в иллюминатор. Самолет шел над проливом Гасто.

Узкая полоска темной воды между материком и островом Дуглас, длиной около восемнадцати миль, шириной от полумили до двух. Вода в проливе в декабре почти черная, без отражений, потому что небо над ней того же тяжелого свинцово-серого цвета, что и поверхность. Только у границ воды и берега виднелись узкие белые полосы с пеной прибоя.

С обеих сторон пролива поднимались горы. К востоку материковая цепь Береговых гор, пики до четырех тысяч футов, покрытые снегом до самой кромки воды.

К западу гора Робертс и гора Джуно, отвесно нависающие над одноименным городом, скалы, частично свободные от снега на черных южных склонах, заснеженные на остальных. Между гор лежали узкие долины, по которым медленно стекали ледники, белые языки, выползающие из глубоких распадков прямо к воде.

Самый крупный из ледников Менденхолл виднелся на северо-востоке, в стороне от траектории захода. С высоты он выглядел плоской белой рекой шириной с милю, спускавшейся от гор к плоскому озеру, тоже замерзшему.

На поверхности ледника проступали темные синие тени, глубокие трещины. Где-то в одной из них, судя по переданному мне делу, в начале декабря шериф округа Джуно нашел тело в комбинезоне летчика ВВС пятидесятых годов.

Самолет качнуло на боковом ветру. Заход на короткую полосу в гористой местности на двухдвигательнике, по виду пилотажа, требовал концентрации. Я слышал, как стюардессы за моей спиной защелкнули ремни на жестких сиденьях у задней двери.

Аэропорт Джуно представлял из себя одноэтажное здание из светлого бетона, длиной около ста пятидесяти ярдов, с покатой металлической крышей, выкрашенной в зеленый цвет. Над входом герб штата Аляска с медведицей, восемь золотых звезд Большой Медведицы и Полярная на синем поле.

Единственная посадочная полоса вытянулась с северо-востока на юго-запад, шесть тысяч пятьсот футов в длину, едва достаточно для «Боинга-727». В эти годы в Джуно прилетали еще «Дакоты» DC-3 и амфибии «Граммен Гус», но магистральные рейсы «Вестерн» и «Аляска Эйрлайнс» уже летали на «Боингах».

Самолет зарулил на стоянку. Лестница пристыковалась к передней двери.

Я надел серое, шерстяное пальто «Хикки-Фриман», то самое, про которое Дороти говорила: «Митчелл, в Джуно с этим пальто вы не выживете». Куртку «Эдди Бауэр», которую я купил в «Сирсе» на Кей-стрит, я уложил в чемодан, переодеваться в аэропорту казалось мне чрезмерным.

Прошел по трапу. Холодный воздух снаружи ударил в лицо, тридцать четыре градуса по Фаренгейту, влажный, пахнущий авиационным керосином, мокрым асфальтом полосы и чем-то еще, что я не сразу опознал.

Вскоре понял что это хвоя. Запах сырого ситхинского ельника, который начинался сразу за периметром аэропорта.

Гор по краям полосы не видно, облака висели низко, на высоте семьсот-восемьсот футов, серой плотной массой.

В зале прилета невысокий потолок с акустическими плитами, на полу линолеум в коричневую клетку, ряд пластиковых стульев у окна, кофейный автомат «Канучи» и стенд с туристическими брошюрами «Посетите Менденхолл, ледник у вашего порога». На стене деревянная вывеска с лозунгой штата: «Север для будущего».

Пассажиров в зале десятка два, рабочие нефтепровода в куртках «Кархарт» со снаряжением в холщовых мешках, две пожилые женщины-туристки, заметно сожалеющие о том, что приехали в декабре, и один священник в черной сутане с белым колоратом, видимо, родственник кого-то из встречающих.

У выхода стоял Клем Дорси, высокий, грузный, шесть футов два дюйма, двести тридцать фунтов, я угадал бы вес даже без сводки из досье. Пятидесяти восьми лет.

Лицо широкое, обветренное, с глубокими морщинами, типичное лицо человека, проводящего больше шести часов в день на открытом аляскинском воздухе. Седеющие усы, аккуратно подстриженные.

Над верхней губой старый тонкий шрам. На голове меховая шапка из выдры с опущенными ушами. На теле длинная парка цвета хаки, длиной до середины бедра, с капюшоном за спиной и нашивками «Шериф округа Джуно» на правом рукаве.

Под паркой клетчатая шерстяная рубашка, ремень с массивной кобурой, в кобуре служебный револьвер. Брюки из серой шерсти. На ногах высокие зимние ботинки «Сорел» с резиновой нижней частью и кожаным верхом.

Он смотрел в мою сторону. Когда я подошел, протянул руку.

— Митчелл?

— Он самый.

Он сжал мою ладонь.

Рукопожатие у него, какое бывает у людей, проработавших пятнадцать лет на промысловом судне в северной части Тихого океана. Я почувствовал, как кости моей кисти на мгновение превратились в желе. Но не пожал виду.

— Дорси, — сказал он. — Клем Дорси, шериф округа Джуно, и единственный человек в этом городе, который попросил у Бюро прислать кого-нибудь. Спасибо, что прилетели.

— Не за что.

Он не отпустил мою руку сразу. Посмотрел на меня сверху вниз.

Потом на мое пальто. Серое шерстяное «Хикки-Фриман», восемьдесят пять долларов в «Гарфинкельс», очень приличное для Вашингтона в декабре. Потом на мои черные туфли «Аллен Эдмондс», вполне нормальные для Пенсильвания-авеню.

Дорси отпустил мою руку.

— Митчелл.

— Что?

— Вам надо купить куртку.

— Я уже купил.

— Где она?

— В чемодане.

Дорси медленно кивнул раз. Помолчал секунд пять. Лицо у него ничего не выражало.

— В чемодане, — повторил он с таким видом будто разговаривал с сумасшедшим или ребенком. — Митчелл, я тридцать лет работаю на этом куске тундры. Я видел, как с самолетов выходят люди в шортах. В августе, правда. Но я также видел, как с самолетов выходят люди в шерстяных пальто. И эти люди обычно очень удивляются, что Аляска не похожа на Каролину. — Он посмотрел в сторону багажной ленты, которая еще не начала двигаться. — Это что-то вроде нашей местной религии. Аляска для приезжих значит куртку в чемодане.

— Учту.

— В следующий раз наденьте сразу на трапе.

Багажная лента заработала через четыре минуты. Я снял свой черный «Самсонайт», поставил у ног. Открыл замки, достал из чемодана «Эдди Бауэр», синюю парку с пуховой подкладкой и капюшоном с меховой опушкой. Снял пальто, повесил его на ручку чемодана. Надел парку и флисовую шапку-ушанку, тоже из «Сирса».

Дорси наблюдал за процессом.

— Вот это намного лучше.

— Спасибо.

— Не за что. — Он взял мой чемодан одной рукой, как будто он весил три фунта, а не двадцать восемь. — Машина у входа. Поехали.

Шериф ездил на «Шевроле Сабербан» семидесятого года, белый с зеленой нижней полосой, четырехдверный, длиной около восемнадцати футов. На бортах надпись «Шериф округа Джуно» зелеными буквами.

На крыше массивная световая планка с красной и синей мигалкой, в семьдесят втором еще на лампах накаливания, не диодная. Шины зимние «Файрстоун Таун энд Кантри», с грубым протектором. Цепи противоскольжения лежали аккуратно сложенные на заднем сиденье, Дорси, видимо, готов надеть их за двадцать минут.

Внутри пахло кофе, табачным дымом, ружейной смазкой и собакой. На заднем сиденье поверх цепей лежал темно-зеленый шерстяной плед, на котором я заметил клочья короткой бурой шерсти. Я не стал спрашивать что это.

Дорси сел за руль. Положил мой чемодан на пол перед задним сиденьем. Завел двигатель «Шевроле блок триста пятьдесят», раздался характерный густой рокот восьми цилиндров.

Передвинул селектор автоматической коробки «Тербо-Хайдра-Матик» в положение «D». «Сабербан» медленно выкатился со стоянки.

— Где мы остановимся? — спросил я.

— «Балтимор Отель». На углу Сьюард-стрит и Третьей. Лучший отель в городе. И единственный отель в городе, если не считать пансион миссис Дюбуа на Кэлхун-стрит, в котором последнего белого мужчину видели на похоронах Уильяма Херста в тридцать первом году. — Он усмехнулся. — Я взял для вас номер двести два. Окно на пролив. Когда облака уйдут, увидите гору Дуглас. Но это случится, видимо, не сегодня и не завтра.

— А когда?

— Когда уйдут облака, а это обычно апрель. — Дорси повернул на дорогу, ведущую в город. — В декабре они приходят и никуда не уходят. Иногда поднимаются на тысячу футов и ты думаешь, о, привет, солнце. Через двадцать минут опускаются обратно, и ты понимаешь, что солнце тебе приснилось. Это нормально, Митчелл. В Джуно есть только две сезона. Декабрь и июль. В декабре идет снег. В июле идет дождь. Между ними небольшая разница, которую местные различают, а приезжие нет.

Дорога от аэропорта в город около восьми миль на юго-восток, по Эгана-Драйв вдоль пролива. Слева тянулась стена темного ситхинского ельника, ветки с подвешенными лохматыми бородами серого мха, кое-где гранитные выступы, мокрый снег на камнях.

Справа пролив Гасто, на воде кое-где пятна тумана, в полумиле от берега небольшое промысловое судно с трюмом для ловли краба, медленно шло на юг. На дальнем берегу пролива темнел остров Дуглас, с белыми пиками сверху.

«Сабербан» ехал ровно, держа сорок миль в час. Дворники работали на средней скорости, по стеклу бежали капли мелкого дождя, перемешанного с мокрым снегом. Печка жарко дула в ноги.

— Что у вас в деле, Митчелл? — спросил Дорси. — Я слышал, что вы из Вашингтона, знаете криминалистику, и что Томпсон прислал вас по моему запросу через сенатора Стивенса. Это все.

— Это, в общем, так и есть.

— То есть вы криминалист?

— Я криминалист. Не патологоанатом, не баллист и не химик. Но я смотрю на улики и собираю их в систему. Это моя специализация. ФБР называет это «полевой криминалистикой».

— Хм. — Дорси посмотрел на меня сбоку. — А я думал, специализация ФБР называется «приехать через месяц после события и сказать местным, что они все делают неправильно».

— Иногда и так бывает.

— Полагаю, мы сейчас как раз в этом промежутке.

— Возможно.

Дорси снова слегка усмехнулся.

Через четыре мили дороги по правую руку показались огни Джуно. Город компактный, прижатый горой к проливу, узкая полоса домов шла вдоль набережной, выше несколько улиц, поднимающихся по склону.

В декабрьских сумерках город казался маленьким, как декорация рождественской открытки. Дома в основном двухэтажные, обшитые деревом, выкрашенные в светлые цвета, белый, светло-голубой, бледно-желтый.

На крышах лежал снег. Дымы из печных труб поднимались прямо вверх, ветра почти не было.

Где-то у воды виднелись краны порта, причалы, возле одного из них стояло большое грузовое судно «Аляска Стимшип». На сопке над городом ярко освещенное прямоугольное здание из светлого бетона, губернаторский дом, как мне рассказывал Томпсон.

— Красиво, — сказал я.

Дорси посмотрел на город через лобовое стекло. На его лице ничего не изменилось.

— Я живу здесь с пятьдесят первого. Зимой тоже иногда смотрю и думаю что красиво как на открытке. А потом я иду на работу и вспоминаю, что здесь пять тысяч рыбаков, две тысячи нефтяников и три тысячи чиновников столицы штата, все они расположены на двенадцати гектарах земли. На остальной площади в двадцать тысяч квадратных миль горы, леса и медведи. — Он перешел на левую полосу, обгоняя пикап. — Это, конечно, не Майами, но и не Манхэттен. Это Джуно. Здесь каждый знает, что делают другие. Когда в декабре в леднике находят тело, к утру об этом знает весь город.

— А кто нашел тело?

— Двое геологов из научной экспедиции университета Аляски в Фэрбенксе. Они изучали движение ледника по сезонам. В трещине, на глубине около сорока футов, увидели что-то темное. Спустились с веревкой. Это был он.

— Они не трогали тело?

— Какой там, сразу подняли, думали ему нужна помощь. Не дожидаясь моей команды. Это, между прочим, мое первое замечание в этой истории, они нарушили все мыслимые правила обращения с местом обнаружения тела. Но они геологи, не криминалисты, и они не знали. Они доложили в военную базу, потому что увидели комбинезон ВВС. Я узнал через два часа, когда комендант базы позвонил мне, как местному шерифу, для формальности.

— И до сих пор тело у военных.

— Да они не собираются его отдавать. Сначала хотели отправить его в Анкоридж, в военно-морской госпиталь, на опознание. Я попросил подержать в Джуно, у меня появились вопросы. Они согласились, но без энтузиазма. Майор Гарретт, военный представитель, готов сейчас же сложить папку и подписать как закрытое дело погибшего в катастрофе.

— Почему вы не согласились с этой версией?

— Потому что комбинезон без разрывов.

Я повернул к нему голову.

— Поясните.

— Если человек разбился на самолете в августе пятьдесят второго в горах Чугач, именно там где разбился Уиттакер, по их версии, то его комбинезон не должен быть в идеальном состоянии после двадцати лет в леднике. Он должен быть разорван при ударе, обожжен при пожаре или просто разъеден льдом и временем. А у этого комбинезона разрывов нет. Швы целые, ткань мягкая. Как будто пилот его надел вчера и пошел прогуляться. — Дорси снова глянул на меня сбоку. — Я не криминалист конечно. Но я тридцать лет в этом штате и знаю, что лед делает с тканью за двадцать лет. И еще я знаю, что у Уиттакера, по версии военных, еще и был парашют, а сейчас его нет.

— Парашюта нет?

— Совсем. Ни ремней, ни лямок, ни обрывков. Если он прыгнул, должны были остаться хотя бы лямки. Или хотя бы остатки сидения катапульты. Но нет ни того, ни другого.

— А лицо? — спросил я.

Дорси посмотрел в зеркало заднего вида.

— Лица нет.

— В смысле, нет?

— В прямом смысле. Оно разбито. До того, как тело попало в лед или после, определить нелегко. Несколько ударов по лицу тупым предметом. Кости лицевой части черепа раздроблены. Идентифицировать по чертам невозможно. Только по комбинезону и нашивке.

— Что говорит ваш интуитивный опыт?

— Мой интуитивный опыт говорит, что если кому-то надо было выдать тело убитого за чужое, он бы сделал именно так. Разбил бы лицо, чтобы никто не смог идентифицировать по фотографии. Оставил бы характерные предметы, комбинезон, нашивку. И положил бы в место, где его не нашли бы и сотню лет, а если и найдут, то объяснение готово.

— Только ледник иногда движется быстрее, чем кто-то рассчитывал.

— Да у ледника свой характер, — согласился Дорси. — Менденхолл за последние два года ускорился, двадцать футов в год вместо обычных двенадцати. Геологи связывают это с климатическими изменениями. — Он усмехнулся в третий раз. — Если человек прятал тело и рассчитывал скрыть это сотню лет, он ошибся в расчете лет. Природа сыграла против него.

«Сабербан» проехал центр города, низкие здания, мокрая брусчатка Сьюард-стрит, рождественские гирлянды в витринах, фонари с теплым желтым светом. У «Балтимор Отеля» Дорси остановился, не заглушая двигатель.

— Чемодан в номер занесем позже. Сначала в ангар.

— Так сразу?

— Вы прилетели сюда не для того, чтобы развешивать рубашки на плечиках, а чтобы смотреть тело. Я выжал из военных согласие держать его в Джуно еще сорок восемь часов, но Гарретт уже считает по минутам. К пяти вечера он позвонит мне с дежурным вопросом, подписал ли я наконец-то передачу? Я хочу, чтобы к этому моменту у вас уже был ответ.

— Тогда поехали.

— Я надеялся это услышать.

«Сабербан» свернул с центральной улицы на Глейшер-Хайвей, дорогу, идущую вдоль воды на северо-запад. Через четыре мили съезд налево, к военной базе Форт-Уэйнрайт.

На КПП деревянная будка, шлагбаум и двое военных полицейских в форменных парках с белыми касками. Дорси показал жетон шерифа в кожаной обложке, а я удостоверение ФБР. Один из полицейских поднял шлагбаум.