Тринадцатый стол находился у самой стены, под окном, выходящим во двор библиотеки. Через окно в стеклянных створках виднелся внутренний садик, фонтан и голые декабрьские клены.

Я снял пальто и повесил на спинку стула. Достал из портфеля блокнот, карандаш и стопку белых каталожных карточек три на пять дюймов.

Сел, положив руки на полированную столешницу из темного дуба. Вскоре библиографша подкатила тележку с томами «Конгрешнл Рекорд», двенадцать тяжелых книг в темно-зеленом переплете с золотым тиснением. Поставила стопку у моего стола.

— Указатели сверху. Реестр лоббистов в отдельной папке. Если понадобится сами стенограммы конкретных слушаний, я знаю где их искать, скажите.

— Спасибо.

Я открыл первый указатель, том «Конгрешнл Рекорд», семьдесят первый год, январь-июнь.

Указатель составлен по алфавиту имен. К каждому имени список страниц. Имя приглашенного свидетеля или лоббиста, упомянутого в выступлениях, или представителя организации, делавшего письменные представления подкомитету.

Я искал по словам: «Карибьен», «Куба», «Доминикана», «Гаити», «Венесуэла», «Колумбия», «Панама», «латиноамериканский банк», «торговое соглашение», «оффшорная корпорация» и «государственное страхование экспорта».

Каждое имя, упомянутое в этом контексте, я выписывал на отдельную карточку. Еще добавлял должность или организацию, дату выступления и тему. К полудню у меня накопилось двести семь карточек.

В двенадцать тридцать я пошел в кафетерий для исследователей, он был на первом этаже, маленькое помещение с автоматом «Вендомат». Прямо как в офисе Брэдшоу, такие же бумажные стаканчики с оранжевым рисунком кофейных зерен.

Заплатив двадцать пять центов, я взял кофе и сэндвич с курицей в целлофановой обертке за тридцать девять центов. Десять минут просто сидел за столом у окна и смотрел через стекло на купол Капитолия, мокрый серый купол в дымке низкого декабрьского неба.

Вернулся за тринадцатый стол.

В половине второго начал группировать карточки. Сначала по тематике, потом по частоте. Имена, появившиеся один-два раза, отложил в отдельную пачку. Имена, встретившиеся три и более раз в карибско-банковском контексте, оставил.

После часа работы у меня собралось одиннадцать имен.

После еще часа работы, углубившись в подробности по каждому из этих одиннадцати, я оставил только три имени.

Первый Адриан К. Морленд, специальный советник Государственного департамента по торговле с Карибским бассейном, выступал на слушаниях четыре раза в семьдесят первом, дважды в семьдесят втором. Госслужащий, в частной практике не работал, в реестре лоббистов не значится.

Кадровый дипломат, в Госдепартаменте с пятьдесят пятого. Выпускник Дартмутского колледжа и юридической школы Вирджинии.

Имя второе, Дэвид О. Финч, партнер юридической фирмы «Финч, Брэдли и Партнерс», специализация корпоративное право и международные банковские операции. Выступал в качестве лоббиста от ассоциации частных банков с операциями в Карибском бассейне в семьдесят первом, три раза, в семьдесят втором — пять раз. Зарегистрирован как лоббист от ассоциации, гонорар указан в реестре, сорок две тысячи долларов в год.

И третий Реймонд Хью Корвин, советник Межамериканской торговой комиссии, Вашингтон. Выступал в качестве эксперта по латиноамериканским торговым соглашениям на слушаниях семьдесят первого два раза и семьдесят второго — четыре раза. Параллельно старший партнер юридической фирмы «Корвин, Мейсон и Холт», адрес: 1701 К-стрит.

Лицензированный адвокат округа Колумбия с сорок восьмого года. Выпускник Джорджтаунской школы права, выпуск сорок восьмого.

Звание «лиценциадо» это юридический термин в латиноамериканской практике для дипломированного юриста. Это обращение к человеку с дипломом юриста.

Применительно к Корвину подходит точно по смыслу, Джорджтаунская школа права, специализация по латиноамериканским торговым соглашениям, частная практика на К-стрит, регулярные выступления в Конгрессе. Адвокат с дипломом. Образованный человек, работающий с бумагами, а не на улице.

Я выписал все три имени на чистую карточку. Подчеркнул под Корвином.

Положил карточку в карман пиджака.

В итоге к пяти вечера я собрал каталог. Одиннадцать карточек первого уровня, двести шестнадцать второго и столько же третьего.

Сдал тома обратно библиографше. Она поставила штамп в моем пропуске исследователя.

— Нашли что искали, мистер Митчелл?

— Даже больше, чем искал.

— У нас всегда так.

Я накинул пальто и спустился по мраморной лестнице. Прошел через парадный вестибюль. Под куполом, расписанным фигурами в тогах, мимо бюста Тацита.

Снаружи дождь уже превратился в мелкую морось, под фонарями на Капитолийском холме он превратился в еле видимые серые штрихи в воздухе. Декабрьский Вашингтон в шесть вечера, синие сумерки, ровный поток машин по Конститьюшн-авеню, желтые огни такси, мокрый асфальт, по которому скользили отражения.

Я забрал со стоянки возле офиса ФБР свою машину. Сегодня я хорошо поработал, поэтому можно домой.

«Форд Фэрлейн» шестьдесят седьмого года, синий, с ржавчиной на правом крыле, ехал по Роут-сто двадцать три на запад, в Фэрфакс-каунти. По шоссе шли редкие машины с включенными фарами, по обочинам тянулись голые декабрьские поля, кукурузная стерня под слоем мелкого снега, выпавшего днем, изгороди из сухой проволоки, редкие усадебные дома с желтыми окнами далеко в стороне.

В радиоприемнике «Моторола», единственная роскошь «Фэрлейна», играла станция WMAL, программа «Шесть-в-Шестидесятых», ведущий Билл Мэйхью рассказывал про то, как «Лед Зеппелин» только что закончили запись новой пластинки в Хедли-Грейндже. Потом поставили Дона Маклина с «Винсентом».

Дом стоял в полумиле от шоссе, на конце узкой грунтовой дороги, обсаженной голыми кленами. Я подъехал, остановил «Фэрлейн» на гравийной площадке перед крыльцом и заглушил мотор.

Из багажника я достал бумажный пакет «Сейфвэй» с продуктами, хлеб, банка томатного супа «Кэмпбеллс», полфунта сыра «Чеддер» и бутылка молока. Из этого можно было приготовить ужин при условии, что в доме есть электричество и кастрюля.

Электричество есть, насчет кастрюли я сомневался.

Прошел к крыльцу. Под мышкой портфель с папкой по Аляске, в правой руке пакет. Открыл дверь ключом и переступил порог.

В прихожей пахло свежей штукатуркой, перед поездкой в Майами мастер из Маклина починил угол потолка, протекавший с осени. На полу линолеум в клетку, бежевый с коричневым, остался от прежних хозяев. По стенам обои в мелкий цветочек, тоже не мои, я еще не решил, что с ними делать.

Прихожая открывалась в гостиную. Гостиная двадцать на четырнадцать футов, окно во двор и на задний двор, потолок одиннадцать футов с молдингом. Из мебели пока ничего.

На полу у стены стопка книг, «Криминальная одонтология» Густафсона, «Учебник судебной медицины» Спица и Фишера, «Гражданская война» Кэттона в трех томах и «Бесплодная земля» Элиота в зеленом издании «Харкорт».

На кухне круглый, дубовый стол, тоже доставшийся от предыдущего владельца с двумя деревянных стула. На газовой плите «Чемберс» сорок восьмого года, с четырьмя горелками стояла чугунная сковорода «Гриссволд». Бежевый холодильник «Кенмор» шестьдесят пятого года гудел компрессором, пустой внутри, если не считать половины упаковки сливочного масла и пакета молока.

Поставил пакет на стол. Снял пиджак, повесил на спинку стула. Расстегнул кобуру с «Смит-Вессоном» подмышкой, снял и положил на стол рядом с продуктами. Достал из холодильника старое молоко, понюхал, вроде еще нормальное, поставил рядом с новым.

Прошел в гостиную, на фанерной коробке рядом с лампой стоял черный телефон «Вестерн Электрик» модели пятьсот, с диском, такой же, как в гостинице «Эверглейдс». Поднял трубку и набрал номер.

Послушал гудки.

— Фарр.

— Привет Николь. Это Митчелл.

Пауза на пару мгновений.

— Митчелл. Где ты?

— Дома.

— В Фэрфаксе?

— Ну да, а где же еще.

— А почему ты там без меня? Как так вышло?

Я помолчал.

— Я не планировал звонить, — сказал я.

— Оно и видно.

— Приезжай. Я сделаю ужин.

— Хорошо. — Она тоже замолчала, видимо, задумавшись. — У тебя есть что готовить?

Я посмотрел на пакет «Сейфвэй», полфунта сыра «Чеддер» и банку «Кэмпбеллс» на кухонном столе

— Ну так, можно что-то придумать — ответил я.

— Понятно, я так и думала. Не подходи к плите, я сама привезу. Что бы ты хотел?

— Я думаю, ты знаешь лучше меня.

— Это верно. — Голос Николь почти не изменился. — Буду через час с четвертью.

— Адрес не забыла?

— Митчелл, а ты не забыл, что я работаю в Секретной службе. Давай, я подъеду в восемь.

Она положила трубку.

Я стоял с трубкой в руке еще несколько секунд, потом положил ее обратно на рычаг.

Открыл портфель, положил папку Аляски на фанерную коробку, рядом с лампой. Желтый конверт «Манила Федерал», на нем штамп: «ДЕЛО НОМЕР 72-АК-447. СУБЪЕКТ: НЕИЗВЕСТНОЕ ТЕЛО, ЛЕДНИК МЕНДЕНХОЛЛ, ОКРУГ ДЖУНО, АЛЯСКА».

Прошел обратно на кухню. Включил конфорку под чугунной сковородой. Голубое пламя обхватило дно. Поставил рядом на плиту маленькую кастрюлю, налил воды и бросил в нее замороженную банку «Кэмпбеллс».

Подошел к окну. Через двойное стекло видна лесополоса в ста пятидесяти ярдах за полем, темная горизонтальная полоса на фоне темного неба, под звездами. Декабрьские звезды над Виргинией стояли особенно ясно, без облаков и подсветки города. Орион поднимался на юго-востоке.

В этом доме, поле и лесополосе стояла та самая тишина, ради которой я его и купил. Не городская тишина, в Вашингтоне всегда есть подкорка шума, гудение хайвэя за квартал, далекий вой сирены, гул кондиционера на крыше соседнего здания. А тут настоящая тишина, когда слышно, как ветка яблони у крыльца стукнула о стену.

Я открыл окно на полдюйма. Втянул холодный воздух.

Николь приехала в двадцать ноль семь. Я услышал, как такси «Дайамонд» подъезжает по гравию к крыльцу, потом дверцы хлопнули и такси уехало.

Открыл дверь.

Николь стояла на крыльце в длинном темно-синем шерстяном пальто с поясом, в руках большой бумажный пакет «Маркет Гарденс» и бутылка вина в коричневой бумаге. Шапочки нет, каштановые волосы лежали по плечам, чуть растрепанные ветром.

На лице никакой косметики, как обычно. На шее, в раскрытом вороте пальто, видна тонкая серебряная цепочка с подковкой.

— Митчелл.

— Николь.

Она вошла и я закрыл дверь за ней. Поставила пакет на пол в прихожей, расстегнула пальто.

Под пальто толстый кремовый свитер, темно-синие джинсы и низкие коричневые ботинки «Бин» на шнуровке. На правом бедре под свитером угадывалась кобура, «Вальтер ППК», табельный пистолет Секретной службы, она с ним не расставалась даже в выходные.

— Ну как там, в Майами? — спросила она.

— Хорошо. В меня стреляли два раза.

Я заметил настороженный взгляд, каким она окинула меня.

— Нет, не задели. Двоих наших ранили, я убил одного. — Я взял у нее пальто, повесил на крюк у двери. — Подробности расскажу за ужином.

Николь прошла на кухню. Осмотрела плиту «Чемберс», холодильник «Кенмор» и круглый дубовый стол. Подошла к окну, посмотрела наружу на задний двор.

— Хорошее окно.

— Спасибо.

— Я не комплимент тебе делаю. — Она обернулась. — Это просто окно. Хороший вид, только оно слишком большое. Я бы повесила на него что-то поплотнее.

— Шторы?

— Шторы или жалюзи. И, желательно, не белые. — Она открыла пакет «Маркет Гарденс». — Стейки, рибай, по фунту каждый. Хлеб, багет. Сливочное масло «Кэрриголд», настоящее ирландское, твое в холодильнике еще со времен войны за Независимость. Помидоры. Латук. Картошка для запекания. Бутылка «Бордолино» семидесятого года.

— Я уже поставил разогреваться томатный суп.

— Митчелл тебе надо честнее распределять, кто на что способен. Я готовлю ужин, а ты открываешь вино.

Я открыл бутылку штопором «Лагиоле», который Николь привезла с собой, мой штопор я еще не нашел среди вещей. Налил в два стакана, обычных, для воды, других у меня в шкафу не было. «Бордолино» темно-рубиновое, с тонким древесно-вишневым запахом.

Николь развернула стейки на тонкой деревянной разделочной доске, которую она тоже привезла с собой. Посолила крупной серой солью, поперчила свежемолотым перцем, мельницу она тоже привезла, складную «Пежо», в кармане пальто.

— Ты ездишь по Вашингтону с мельницей в кармане?

— Я ездила в гости к ничем не обустроенному агенту ФБР. Поэтому я подготовилась.

— У меня есть перец в шкафу.

— Молотый, наверное.

— Ну да, а какой же еще.

— Это не перец, Митчелл. Это серая пыль.

Поставила сковороду «Гриссволд» на сильный огонь. Чугун потемнел, начал жирно блестеть нагревшись.

Когда сковорода раскалилась настолько, что капля воды на ней испарилась мгновенно, сверкнув как фотовспышка, Николь положила стейки. Жир сразу зашипел, мясо схватилось темно-коричневой коркой за пятнадцать секунд. Перевернула. Еще пятнадцать секунд. Сняла с огня.

— Дай тарелки.

— Честно говоря не знаю где здесь они.

Она открыла соседний шкаф, нашла еще две тарелки от прежних хозяев, простые белые с зеленой полосой по краю, помыла их в холодной воде и вытерла полотенцем.

Мы сели за круглый дубовый стол. На столе стояли две тарелки со стейками, нарезанный багет, тонко смазанный «Кэрриголд», помидоры с латуком в простой деревянной миске и два стакана вина.

Над столом горела голая лампочка под потолком на сорок ватт, без абажура. Свет холодный и ровный.

Николь подняла стакан.

— За что? — спросил я.

— За то, что ты позвонил. Хотя и не планировал.

Чокнулись. Я отпил «Бордолино», кислотное, с легким терпким хвостом, как пишут в журнале «Гурме».

Первые минуты ели молча. Николь резала стейк аккуратными квадратными кусочками. Я рассказал как было в Майами и добавил про Реестр.

— Митчелл, — сказала она, когда выпила половину стакана. — Если это правда, я не знаю как быть.

После ужина мы оба надели верхнюю одежду и вышли на задний двор. Николь в моей старой куртке «Филсон».

Куртка ей была велика, рукава ниже запястий, плечи висели. Воротник она подняла до ушей. Я в зимнем темно-сером пальто, в шапке-ушанке.

Прошли по гравийной дорожке к сараю, серому от непогоды, с одной двустворчатой дверью и маленьким окошком. Внутри пусто, я зашел один раз, осмотрелся и закрыл.

У сарая остановились и долго смотрели на поле.

Поле мерзлое, со слабым покровом снега, тонким и серым в темноте. На западе, в полумиле, горели одинокие огни усадьбы моих ближайших соседей, я их еще не встречал. На восток пустое поле и тоже лесополоса. На юге дальше шоссе сто двадцать три, по которому изредка проезжали машины, фары мелькали далеко в просветах деревьев.

Над всем этим горели звезды. Большая Медведица низко над северным горизонтом, Орион высоко над южным, Сириус, как маленький белый прожектор, у юго-восточного края неба.

Николь стояла рядом, держа руки в карманах слишком большой для нее «Филсон». Дыхание паром выходило в воздух.

— Хорошее место, — сказала она.

Вернулись в дом. Николь повесила «Филсон» обратно на крюк, разулась и прошла в спальню. Я выключил голую лампочку на кухне, оставил гореть только «Дайлайт» на фанерной коробке.

В полночь мы лежали под одеялом на матрасе, в темноте. Николь дышала ровно, она засыпала быстро, профессиональная привычка солдатов и людей с ненормированным графиком.

Я не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок, на молдинг по углам, едва различимый в темноте.

В голове роились разные мысли. О папке с Аляской, лежащей на фанерной коробке. Потом вспомнил Майами. Наконец подумал о Корвине. Сам не заметил как уснул.

Проснулся я в два часа ночи.

Не от звука будильника и не от того, что Николь шевельнулась. Она лежала все также неподвижно, и дышала ровно.

Это что-то другое. Что-то изменилось.

Я слушал с минуту лежа на спине с открытыми глазами. Тишина в доме.

Холодильник «Кенмор» ровно гудел компрессором, звук не менялся. Часы «Уэстклокс» тикали на фанерной коробке.

Где-то скрипела половица от температурного сжатия дерева, это нормально, я слышал ее каждую ночь. Ветка яблони у крыльца стукала о стену от порывов слабого ветра.

Но еще я услышал шум со стороны лесополосы.

Это не ветер. Я бы услышал ветер заранее, он сначала шелестит верхушками деревьев, потом прилетает к дому.

Это другое. Один короткий звук. Сухой треск, как будто кто-то наступил на ветку.

В декабре в Виргинии в лесу нет крупного зверя. Олени уже легли на зимовку, ходят редко, в сумерках. Койотов в Фэрфакс-каунти мало, они избегают человеческого жилья. На ветку может наступить собака или человек.

Я медленно, очень медленно протянул правую руку к фанерной коробке. На ней рядом с лампой и часами лежал «Смит-Вессон Модель десять» с полным барабаном. Подвинул его к себе, не шевелясь корпусом.

Николь открыла глаза, стоило мне прикоснуться к револьверу.

Она не подняла головы, лежала на боку, лицом ко мне. В темноте я видел только блеск ее глаз.

— Что там? — шепотом, едва слышно спросила она.

— На пол, — также шепотом ответил я. — За кровать.

Она не спросила что случилось и в своем ли я уме. Николь поняла все за полсекунды.

Беззвучно скатилась с кровати на пол. Левая рука нырнула под подушку, там у нее был «Вальтер ППК», она его положила туда вечером, когда я не смотрел.

Тоже профессиональная привычка, как у меня. Барабан со взведенным курком, патрон в патроннике, предохранитель снят.

Я тоже сполз с кровати на колени. Это конечно слабое прикрытие, для пули не преграда. Мы лежали на полу за матрасом и слушали тишину.

А потом все изменилось.