Наверное, нужно объяснить, почему я, как правило, работаю один. Ведь обычно, как большинство и уверено, агенты работают парами. Но не я…
Каждый раз, когда меня спрашивают об этом, мои пальцы сами собой тянутся к шраму на левой руке — звездообразному следу от ножа Олега. Пять лет прошло, а рана все еще болит перед дождем.
Я и мой напарник Олег отправились на вызов, пришедший из Владивостока. Тогда, в конце ноября, портовый город окутал густой туман — не обычный, а липкий, оставляющий на коже ощущение чьих-то пальцев. Мы шли по пустынной набережной, где фонари мерцали, как свечи на поминальном столе. Наш объект — старый склад с вывеской «Рыбпром» вырастал из тумана темной громадиной.
— Ты чувствуешь? — Олег остановился, сжимая в руке оберег — медного дракона, которого я подарил ему на день рождения.
Его пальцы побелели от напряжения.
— Здесь пахнет…
— Гнилыми мандаринами, — закончил я за него.
Так пахнет магия их Хулудао — китайских чернокнижников из этого региона.
Мы вошли внутрь.
Склад оказался пустым, если не считать ржавых рыболовных сетей, свисавших с потолка, будто паутина какого-то гигантского существа. Еще груда лежала около одной из стен. В центре склада маслянисто поблескивала лужа воды, в которой плавал…
Детский ботинок. Красный, с развязанным оборванным на конце шнурком. Мне стало жутко.
— Алекс, — Олег указал на стены.
Они были исписаны иероглифами, но не чернилами — чем-то темным и липким.
— Это свежая кровь, — прошептал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Не старше часа. Детская.
В этот момент сети над нами вздрогнули.
Олег первым заметил «его» — существо: наполовину слизняк, наполовину человек со странно вытянутыми руками. Он отделился от стены, где прятался в тени Его рот был слишком большим, заполненным рядами крошечных зубов.
— Беги! — крикнул я, выхватывая свой заговоренный нож с костяной ручкой.
Но Олег не двинулся с места. Потом я понял почему…
— Алекс… — когда он обернулся, я увидел, как его глаза затягивает молочная пленка.
Его улыбка была самой страшной вещью, которую я видел — неестественно широкая, будто кто-то разрезал ему щеки от уха до уха.
Существо закричало что-то на древнем китайском диалекте.
— Ни дэ лингхун дянг ши во де йонгншенг диу чхэнг! [Твоя душа завершит мое бессмертие!]
Эти слова врезались мне в память. А Олег… Шагнул навстречу к нему. Я схватил его за куртку, но он неожиданно сильно рванулся в перед. Затем развернулся и всадил мне в руку свой нож. Я успел ее подставить в последний момент. Его нож также был заговоренным. Я свалился на пол, корчась от боли.
Я до сих пор слышу, как хрустнули его кости, когда существо обвило его, как удав. Как он кричал — не только от боли, а от чего-то худшего. Помню, как существо, закончив трапезу, повернуло ко мне свою голову…
И ушло. Оставило меня в живых.
И самое страшное… Он все еще жив. Иногда, когда я вхожу в транс или вызываю духов, я слышу его голос.
— Алекс… вытащи меня…
Но я не могу. Потому что то, что говорит — это не Олег. А то, что осталось от него на том складе.
А самое невыносимое — это я виноват в том, что с ним случилось. Это я не проверил почту, перед выходом. В ней наши «умники» прислали предупреждение о китайцах. Мы с Олегом полагали, что происходящее в городе имеет другую причину. Я должен был проверить почту. Должен… но не стал.
Тогда, то существо, «сожрав» Олега, беспрепятственно убралось со склада, пока я валялся в отключке от боли. Очнувшись мне осталось только доложить начальству…
В том ноябре во Владивостоке пропало десять детей. Никого из них так и не нашли. Анализ крови со стен склада показал ДНК нескольких пропавших. Следы переродившегося чернокнижника затерялись где-то в Китае. Его обязательно достанут, я получу свою месть, но это не вернет мне друга.
Каждый год 30 ноября я получаю письмо без обратного адреса. От конверта всегда исходит легкий запах гнилых мандаринов. В нем — фотография Олега. Он стоит на том складе. И с каждым годом на фото он все ближе к двери… Я знаю, что когда-то «он» придет ко мне…
Нового напарника я брать отказался наотрез. Мне хватает сожаления и боли, к новым я еще не готов.
Китай. Наложница и нефритовый лотос
Я забрал в офисе деньги и билет в Чэнду с пометкой «Срочно. Код 8». В МАБР коды выше пятого не сулят ничего хорошего. Последний раз я получал «восьмерку» пять лет назад — перед тем роковым вызовом во Владивосток.
Когда самолет заходил на посадку, сквозь разорванные облака я разглядел странное свечение над городом — зеленоватое, как свет гнилушек в темноте. Обычный человек и не заметит, а все, у кого есть хоть толика силы, очень чутко различают цвета ауры человеческих поселений. Чэнду светился ядовито-изумрудным — цветом застоявшейся магии и неупокоенных мертвецов.
Китайцы неохотно выносят свои проблемы на международный уровень, но согласно подписанным соглашениям, сверхъестественные случаи замалчивать не имеют права. Нехотя, но сообщили в МАБР.
Пока я летел, успел просмотреть досье и прочитать известную к этому времени информацию. Досье было скудным, но красноречивым.
«Объект: Нефритовая шпилька длиной 17 см.
Узор: Три переплетенных лотоса (символ реинкарнации в местном фольклоре).
Жертва: Ли Цзюнь, 42 года, прораб строительной компании.»
Ее нашли рабочие при сносе старых трущоб. Обычная нефритовая шпилька с узором в виде сплетенных лотосов. Показывали по местному ТВ — счастливый прораб в каске улыбался в камеру, держа артефакт в потных пальцах.
Через три дня он проснулся с нефритовыми ногтями. К полудню его кожа начала отливать матовым зеленым блеском. К вечеру он перестал дышать, но продолжал улыбаться той же блаженной улыбкой.
Китайские коллеги из четвертого отдела магического надзора, те самые «товарищи в темных костюмах», забрали артефакт через три часа после обнаружения. Через несколько дней по тому же адресу они увезли и труп прораба.
Я ехал в такси из аэропорта, размышляя, что это может быть за артефакт. За окном машины мелькнул рекламный щит с изображением древнего дворца. Слоган гласил: «Чэнду — город 4000-летней культуры». Я невольно усмехнулся. Интересно, столько лет нужно, чтобы простое проклятие превратилось в нечто большее?
Когда я приехал на место, где нашли заколку, предварительно забрав ее из спецхранилища (артефакт лежал в двойном чехле: шелковый мешочек с вышитыми заклинаниями, внешний кожаный футляр с серебряными застежками), от трущоб остался только неглубокий котлован. На дне виднелись остатки каких-то древних развалин. Отдельные черепицы, куски колонн, ступеньки лестницы, вросшей в землю. Я спустился вниз, чтобы осмотреть их. Обошел периметр, сфотографировал на телефон фрагменты росписи — на одном из обломков четко просматривалось изображение женщины, играющей на гутине. Рядом с последней уцелевшей ступенькой лежала бронзовая табличка, покрытая зеленой патиной.
Я закатал рукав — мои шаманские узоры оставались неподвижными. Поднял табличку, смахнул землю ладонью — и тут же отдернул руку. Металл был теплым.
Я перевернул табличку в руках. Крупные иероглифы гласили «Золотая рыбка», ниже, едва различимо, было выгравировано: «Дом Юй Кин, наложницы наместника Чхан Сень». Бывало хутуны в китайских городах носили поэтические названия, но это...
Мои узоры вдруг резко зашевелились, образуя на предплечье знакомый узор — предупреждение об опасности. В табличке сохранились остатки древнего заклинания — я почувствовал их как покалывание в кончиках пальцев.
— Ладно, спросим у духов, — пробормотал я, ощущая, как по спине бегут мурашки.
Я положил табличку на землю, рядом вытащенную из чехла заколку. Достал из сумки свой походный бубен и ритуальные принадлежности. Расстелил рядом свой коврик с вытканными оберегами. Очертил круг своим ножом с костяной ручкой. Сел и ударил в бубен…
Первый удар бубна прозвучал глухо, будто я бил по вате. Второй — отозвался эхом в котловане. На третий удар... Заколка засветилась изнутри. Из нефритовых лотосов выползли тонкие зеленые нити, потянувшиеся к табличке. Воздух наполнился музыкой циня.
— Кто тревожит сон Юй Кин? — прошелестело рядом, и воздух наполнился ароматом жасмина.
Она материализовалась в клубах тумана — высокая, с лицом фарфоровой куклы, идеально симметричным и неподвижным. Ее наряд династии Мин переливался странными оттенками: при каждом движении шелк менял цвет от бледно-зеленого до кроваво-красного.
Но когда она повернулась, я увидел второе лицо на затылке — живое, искаженное гримасой вечной боли. Его губы шевелились, повторяя слова основного рта с опозданием в полсекунды, создавая жутковатое эхо.
— Зачем ты позвал? — ее голос звенел.
Ее пальцы, слишком длинные, с зелеными ногтями, попытались коснулись моего лица, но обережный круг не позволил. Она зашипела и отпрянула.
— Хочешь узнать о моей коллекции?
Она засмеялась. Звонко, пронзительно. За ее спиной в тумане проступили фигуры — десятки людей, большинство молодые девушки в старинных китайских одеждах, их лица сохранили выражения ужаса в момент смерти. Среди фигур я узнал и прораба — его улыбка была теперь вечной.
Мое сознание заполнили обрывки ее памяти, как куски разбитого китайского панно. Некоторые фрагменты отсутствовали, но картина была ясна.
Юй Кин была не просто наложницей — она происходила из рода шаманок с горы Эмэйшань. Когда Чхан Сень, наместник Чэнду, привез ее в свой дворец, он не подозревал, что она не простая женщина. Первые два года он боготворил только ее. Но когда он начал поглядывать на служанок и выбрал себе еще несколько наложниц, ее ревность вспыхнула с силой пожара в бамбуковой роще.
Однажды на рынке она увидела у мастера-ювелира нефритовую шпильку необычной работы — три лотоса, переплетенных так, что их стебли образовывали знак бесконечности. В тот же день Чхан Сень, все еще находящийся под чарами, подарил ей эту заколку.
Той же ночью Кин провела ритуал, и заколка стала орудием мести.
«Пхингдинг дэ шуэй, тхинг во хухуан
Ву гыэ йиньйинг йоу юэ шанг фэйсялай
Ды йи гыэ дуодзоу дэ ши син,
Ды ар гыэ дуодзоу дэ ши мэнг,
Ды сан гыэ дуодзоу дэ ши ай,
Ды сы гыэ дуодзоу дэ ши тхонгкху.
Ды ву гыэ суойоу тинг тхихуанчхэнг бинглэнг дыэ юйсыэ.
Шуюэ луо дзай тхайдие шанг, йоулинг бан дэ хуогуанг джао лянг даоджэ лу.
Шэй тхоу лыэ во дэ сингфу?
Дзай юэгуанг ся, во дэ даоли хэн дьендан
Джийоу ни кху лыэ, во цхайнэнг кхайши син дэ шэнгхуо.»
[ «Спокойная вода, я призываю тебя,
Пять теней приходят с луны.
Первая забирает сердце, вторая — сны,
Третья — любовь, четвертая — боль,
Пятая несет нефритовый покой.
Листья падают на ступени, призрачный огонь освещает путь,
Кто украл мою душу?
Под луной мой закон прост:
Твоими слезами я верну себе жизнь.»]
Когда она замечала интерес своего любовника к другой женщине, она старалась с ней подружится. Затем делала подарок — заговоренную нефритовую заколку.
— Этот нефрит из реки, где часто тонут красивые девушки, — шептала Кин, вытаскивая шпильку из черных волос очередной жертвы.
Все, кто пользовался заколкой, на третий день просыпались с нефритовыми ногтями. К вечеру их кожа становилась холодной, как речной камень. К утру — они превращалась в статую. Идеальную копию живого человека из полированного нефрита. Юй Кин расставляла их в своем тайном саду, создавая жутковатую галерею.
Не знаю, как она скрывала, куда исчезают девушки, и как прятала свою коллекцию в саду. Об этом она мне не поведала. Загадкой осталось и то, почему Чхан Сень далеко не сразу понял, что происходит. Но все же однажды он прозрел. Ужаснулся. Испугался. И подмешал в вино Кин яд. Он плакал, когда наблюдал, как умирает его любимая.
— Ты думал, это конец? — засмеялась умирающая шаманка.
Из ее рта выползла золотая дымка, принявшая форму рыбки.
— Моя душа перейдет в нефрит. И я буду возвращаться...
Наместник оказался мудрее, чем она предполагала. Он дотла сжег дом, в котором она жила вместе с ее трупом. Заколку закопал на пепелище, положив сверху зеркало Багуа. Но воры, рыскавшие среди руин, не боялись проклятых мест. Первым нашел артефакт Цзян-Воробей — карманник с золотыми руками. Он подарил шпильку своей любовнице...
Через неделю на базаре продавали новую диковинку — нефритовую статую.
Заколка путешествовала по Чэнду. Ее прятали в стене чайного дома. Закапывал во дворе тюрьмы ее начальник, потерявшим всю семью. Ее топили в колодце. Затем забыли в шкатулке под полом старинного дома. До того дня, когда экскаватор не сломал этот дом. А Юй Кин за столетие изголодалась.
И вот прораб улыбается в камеру, держа в руках находку.
— Я отпущу тебя, — сказал я, ощущая, как хохломской узор на моей руке пульсирует в такт ее дыханию.
Призрачная девушка застыла, ее второе лицо на затылке на мгновение замерло, перестав гримасничать.
— Ты совершила множество преступлений, но даже у таких, как ты, должен быть новый шанс на перерождение.
Не знаю, пожалел ли я ее потому что она была прекрасна, или потому что в глазах её второго лица читалась боль. Я провел обряд освобождения — «Речное прощение». Разорвал защитный круг ножом, освободив путь духам. Рассыпал по ветру смесь из лепестков хризантемы, соли и толченого нефрита. Прокричал заговор под ритм бубна.
Заколка на земле вздрогнула, как живая, и... потухла. Теперь это был просто изысканный артефакт династии Мин — прекрасный, но мертвый.
Я поднял ее, ощутив неожиданную тяжесть. Мастерство древнего ювелира действительно поражало. Каждый лепесток лотоса имел уникальную текстуру. В прожилках нефрита играл свет. На подвеске — два карпа, как символ супружеского счастья.
Ирония судьбы.
Я сдал артефакт китайским коллегам. Они бережно упаковали его в деревянную резную шкатулку с шелковой подушкой внутри. Скоро она заняла свое место в зале «Искусство Мин» музея провинции Сычуань. Рядом с ней табличка: «Нефритовая шпилька, XV век. Мастерская в Чэнду.» Там нет ни слова о превращенных в статуи девушках, о слезах наместника, когда он отравил любовь всей своей жизни, восторге и воплях воров, находивших артефакт в разные века. Некоторые истории не рассказывают широкому кругу людей.
Самолет взлетел, оставляя Чэнду под крылом. Я смотрел на облака, размышляя. Была ли Юй Кин счастлива? Ведь даже в своем безумии она (я проверил архивы): никогда не трогала детей, щадила женщин с детьми и тех, кто был с мужчинами по принуждению.
Я заснул под гул двигателей, и мне приснился необычно реалистичный сон. Передо мной раскинулся сад невероятной красоты, где персиковые деревья одновременно цвели весенними цветами и осыпались осенними листьями. В пруду с хрустально-чистой водой плавали карпы с рубиновыми глазами.
Юй Кин сидела под персиковым деревом. Вокруг нее в изящном танце кружились те самые девушки, живые, с румянцем на щеках и смехом. Одна из них протянула мне фарфоровую пиалу с чаем.
— Пей, — произнесла Кин, и в ее голосе не осталось и следа былой ненависти и горечи.
— Это не чаша забвения, а дар благодарности.
Я сделал глоток, и на языке расцвел вкус зеленого чая: чистый, свежий и немного колючий.
Когда она повернулась, я заметил перемены: второе лицо на затылке исчезло. Ее улыбка, впервые за все время нашей странной знакомства, была по-настоящему человеческой — теплой и немного грустной.
— Ты дал мне покой и надежду... — прошептала она, и ее слова растворились в мелодичном звоне колокольчиков, прежде чем я успел что-то ответить.
Резкий толчок шасси о бетонную полосу Шереметьево вернул меня в реальность. В ушах еще звенел тот загадочный звон, а в кармане куртки я неожиданно нашел резной нефритовый шарик. Идеально круглый, диаметром примерно пять сантиметров. Неизвестный мастер искусно поместил один резной шарик в другой, так что получилась китайская «матрешка». Вещица словно показывала: вот один смысл, а вот внутри другой тайный. Не все так просто в жизни… Камень был теплым, будто его только что держали в ладонях. Я точно помнил, что перед посадкой в самолет ничего не было.
Прощальный подарок… Значит я все сделал правильно.