Может показаться, что наша служба работает неэффективно. Агенты из России едут в Китай или Египет, в то время как сотрудники из этих стран разъезжают по всему миру. Но в этом есть свой смысл. Каждый полевой агент должен столкнуться с магией разных народов, увидеть своими глазами существ, о которых в его родных краях только легенды рассказывают. Чем шире твои знания и богаче опыт, тем быстрее ты сориентируешься в нестандартной ситуации — а значит, выше шансы не только выжить, но и решить проблему, ради которой тебя вызвали.

Иногда происходят забавные случаи. Особенно когда агенты из далеких стран впервые приезжают в Россию, совершенно не представляя, с чем им предстоит столкнуться.

Помню один случай, уже ставший легендой в наших кругах. После завершения дела с некромантами и древним капищем мы сидели у костра на опушке леса, неподалеку от избушки Бабы-Яги. Она тогда помогла нам, хоть и неохотно. Мексиканские агенты, Хуан и Карлос, только что прибыли и были полны впечатлений. Они размахивали руками, рассказывая о Диа-де-лос-Муэртос — как их предки возвращаются в мир живых, как улицы городов наполняются скелетами в ярких одеждах, как алтари ломятся от текилы и сахарных черепов.

— Это же прекрасно! — воскликнул Хуан, его глаза блестели в отблесках костра.

— Они приходят не пугать, а праздновать с нами. Жизнь и смерть — одно целое!

Он достал из кармана небольшой черный агатовый череп, искусно вырезанный, с тончайшими деталями.

— Видите? Это не просто камень. Он помогает мне говорить с моими предками.

Он покрутил череп перед нами, и на мгновение мне показалось, что в глубине его глазниц мелькнул огонек.

Баба-Яга хрустнула костяшками пальцев, и пламя костра вспыхнуло синим, почти белым светом.

— Дурачье, — прошипела она, и в ее голосе прозвучало что-то среднее между раздражением и презрением.

— У вас мертвые ходят, где хотят? Без спроса? Без проводника?

Она плюнула в огонь, и тот на мгновение погас, оставив нас в полной темноте. Когда пламя вернулось, ее лицо оказалось гораздо ближе — появились морщины, глаза стали темными провалами, как заброшенные колодцы.

— Мертвые — они как угли, — сказала она, медленно обводя нас взглядом.

— Вынешь из печи — либо обожжешься, либо дом спалишь. У нас, дураки, не праздник, а порядок. Навь — не улица для гуляний. А Явь — только для живых.

Хуан открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент из леса донесся треск — будто сотни сухих ветвей ломались одновременно. Баба-Яга резко повернула голову, как сова, уловившая шорох добычи.

— Чуете? — прошептала она.

— Вот они, ваши «гости». Трепал про свои праздники, камнем крутил. Теперь они тут. У меня же здесь двери кругом…

Мы обернулись. Между деревьями, в густых тенях, замерли силуэты — не яркие, праздничные скелеты, как описывали мексиканцы, а что-то гораздо более зловещее: расплывчатые, как дым, с глазами, полными неутолимого голода.

— Валите, — бросила Баба-Яга, хватая свою метлу.

— А вы, — она ткнула пальцем в сторону мексиканцев, — если еще раз приведете мертвяков в мой лес, я вас сама в Навь отправлю. Без возврата.

Мы побежали, пока не вырвались за пределы леса. Хуан потом долго оправдывался, говорил, что у них все иначе. Что у них смерть добрая, почти родная. Я не стал объяснять, что у нас она не добрая и не злая — она просто есть. И если забыть, что с ней шутки плохи, она обязательно напомнит.

С тех пор мексиканские агенты в Россию не ездят. Но ходят слухи, что у Хуана до сих пор хранится обгоревший человеческий череп с трещинами. Подарок, который Баба-Яга швырнула ему вдогонку. Со словами: «На память, дурачок».

Шотландия. Волки, овцы и ворон

Меня вызвали в Шотландию ранним утром 31 октября. Уже днем я прилетел в Эдинбург.

Туман цеплялся за рыжие склоны холмов, а дорога в городок Обан петляла между облетевшими вересковыми пустошами. Воздух пах мокрой шерстью и дымком — где-то уже жгли костры, готовясь к ночи, когда граница между мирами истончается до дыр.

Обан встретил меня пустынными улочками, затянутыми в серую дымку. Над каменными домами с покатыми крышами носились вороны. В витринах магазинов — тыквы с вырезанными лицами, связки чеснока и рябины, но ни души вокруг. Все уже собрались в пабах — встречать канун Самайна не в одиночку.

Паб «Волки и овцы» притулился на окраине, у самого леса. Старое здание из темного камня, с вывеской, где волк и овца пили эль за одним столом. Накануне здесь гуляли два десятка человек — местные фермеры в клетчатых рубахах, пара бледных туристов с фотоаппаратами, бармен с татуировкой кельтского узла на шее, похожей на петлю. Пили крепкий эль с медовым послевкусием, заедали овсяными лепешками, пели старые песни про пастухов и пропавших детей. А на рассвете их нашли — сидящими за столиками, с недопитыми кружками в руках. Все до одного седые. Ресницы побелели, словно припорошенные снегом, но на губах застыли улыбки — довольные, почти блаженные.

— Они не просыпаются, — сказала мне на пороге паба незнакомая женщина, агент МАБР из Эдинбурга.

Она стояла, кутаясь в болотного цвета пальто, и казалась хрупкой, как тростинка на ветру. Худая, почти прозрачная блондинка с волосами цвета выгоревшей соломы, собранными в небрежный пучок — пара прядей все время выбивалась и падала на лицо.

Ее зеленые глаза — не изумрудные, не морские, а скорее цвета молодых листьев чертополоха изучали меня с холодноватым любопытством. На левой скуле тянулся тонкий шрам, похожий на след от когтя.

На ее плече сидел ворон. Огромный, с синеватым отливом на перьях. Он склонил голову набок, разглядывая меня одним черным, как смоль, глазом, в котором отражались и я, и тусклое шотландское небо, и что-то еще, может, мои прошлые грехи.

— Илса Макдугалл, — представилась она.

Ее голос звучал хрипловато. В углах рта пряталась едва заметная улыбка, будто она знала что-то такое, о чем я пока даже не догадывался. Ворон каркнул, вторя ей, и я понял, что передо мной не просто коллега, а целая команда. И, возможно, самые большие неприятности в моей жизни еще впереди.

— Ни следов заклятий, ни проклятий, — продолжила она, пропуская меня внутрь.

— Ничего, что можно было бы развеять или снять.

Я шагнул через порог, и запах ударил в нос — перегар, прокисшее пиво, мокрая шерсть и что-то еще...

Внутри было тихо. Солнечный свет, пробивавшийся через запыленные окна, ложился на седые головы. На полу валялись огарки свечей. На стене висел рогатый шлем — не бутафорский, а старый, с зазубринами и темными пятнами, похожими на засохшую кровь.

Я подошел к ближайшему столику, провел рукой над лицом мужчины в клетчатой рубахе. Его седые волосы шевелились, словно под дуновением невидимого ветра. А в зрачках, если приглядеться, плавали крошечные огоньки — словно отблески далеких костров где-то за границей этого мира.

— Они не просто пили, — пробормотал я, — они звали…

Илса нахмурилась.

— Что?

Я ткнул пальцем в одну из смятых салфеток, на которой можно было разглядеть написанные карандашом слова. Я взял бумажный комок и развернул. Прочитал. возникло странное ощущение.

— Их песни. Это не просто слова.

Они пели про пастухов и волков, про стада, что уходят в туман и не возвращаются. Они не знали, что повторяют старые заклинания — те, что использовали древние кельты, чтобы в Самайн открыть дверь между мирами.

А бармен... Я подошел к стойке. Его татуировка, тот самый кельтский узел, была не просто украшением. Это была печать. Сколько раз я уже встречал подобное… не знают, не разбираются и не хотят разбираться, но набивают себе на кожу «брутальные» узоры. Дураки….

— Кто он? — спросил я.

— Местный. Работает здесь лет десять.

— А до этого?

Илса пожала плечами. Я медленно провел пальцем по краю стойки. Дерево было теплым, будто живым.

— Они не просто выпивали. Они звали предков, — сказал я, — но открыли дверь не тем.

Я достал походный бубен — старый, обтянутый оленьей кожей, с выцветшими ленточками по ободу. Один из подарков деда. Первый удар прокатился по пабу гулом, заставив дрожать недопитые кружки на столах. Звук разлился по комнате, и тогда я увидел.

В уши влетели слова, будто их прошептали прямо в мозг. Голоса певших накануне все еще висели в воздухе, вплетенные в дым и запах эля.

«Where have you gone, oh shepherd boy?

Your sheep are lost in fog,

The wicked wolves have gone for them

And snatched away the flock.

But if on Samhain night you call their names

They'll hear and come back to the field to graze,

And so will others from beyond the…»

[ «Ой, где же ты, мой пастушок?

В туман ушли твои овцы,

А волки серые пришли

И унесли их за холмы...

Но если в ночь Самайна ты

Позовешь по именам их,

Они вернутся не одни —

Тех приведут, кто сами...»]

Песня обрывалась, как перерезанная нить. Они пели «о пастухах и волках», даже не понимая, что повторяют древнее заклинание вызова. Не метафору — инструкцию.

Я ударил в бубен второй раз — резко. И тогда из углов паба, из-под столов, даже из темных углов за стойкой выползли тени. Не призраки с человеческими лицами. Не предки.

Стадо.

Они двигались странной, прерывистой походкой, то сливаясь в единую массу, то распадаясь на отдельные фигуры. Их очертания дрожали, как воздух над костром. Иногда мелькали клочья шерсти, рогатые силуэты, слишком длинные пальцы, цепляющиеся за скамьи.

«Духи Самайна», — прошептал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. «Не мертвые. Не фейри. Те, что живут в промежутке.»

Илса схватила меня за рукав. Ее ворон каркнул, расправив крылья.

— Что это?

— Они открыли дверь. И в нее поспешили войти «другие».

Эти существа — вечные скитальцы между мирами. Они не злые. Они голодные. Голодные до тепла человеческих воспоминаний, до прожитых лет, до снов, которые крадут, оставляя взамен седину и пустые глаза с отражением чужих костров.

Я сел на липкий от пива пол, поставил бубен между ног.

— Ты что делаешь? — голос Илсы дрожал. Ее ворон замер, настороженно наблюдая за теневым стадом, которое медленно окружало нас.

— Договариваюсь, — ответил я и ударил в бубен в третий раз.

Удар прозвучал как хлопок двери между мирами — тот самый резкий, окончательный звук, после которого уже нельзя вернуться назад. Я вошел в транс, но на этот раз все было иначе. Вместо привычной черноты передо мной развернулся странный пейзаж — будто я смотрел сквозь мутное стекло на мир, где все было сделано из дыма и теней. Воздух дрожал, как нагретый асфальт в зной, и сквозь эту дрожь проступали образы.

Старый пастух с посохом, покрытым рунами, вел свое призрачное стадо сквозь молочный туман. Овцы блеяли человеческими голосами, а их шерсть мерцала. Где-то в стороне дети с бледными лицами играли у костра, бросая в пламя не дрова, а собственные пальцы — те отрастали снова. Женщины в длинных серых одеждах сидели кружком, вытягивая из своих седых кос пряди и сплетали их в бесконечное полотно, которое тут же расползалось на клочья ветром. Этот мир жил по своим законам, бессмысленным с человеческой точки зрения.

Духи окружили меня плотным кольцом. Они не говорили — они блеяли, шептали на языке, которого никогда не существовало. Но я понимал.

— Они не виноваты, — сказал я, обращаясь к самому большому силуэту, в котором угадывались очертания рогатого пастуха.

— Они не знали, что поют заклинание.

Тени зашевелились. В воздухе запахло мокрой шерстью и золой.

— Возьмите мои сны за год вместо их лет, — предложил я.

— У меня их много, и они «вкусные». У шамана других не бывает. А у них — семьи, дети, недожитые жизни.

На мгновение воцарилась тишина. Потом самый большой силуэт шагнул вперед. Из тени протянулась рука — точнее, нечто, напоминающее руку, только с слишком длинными пальцами.

Оно коснулось моего лба. Боль была острой и быстрой, как укус зимнего ветра. В глазах потемнело, и я увидел — нет, почувствовал, как что-то уходит. Как будто кто-то выдергивает нити из клубка моих воспоминаний. Детские сны. Первая любовь. Страхи подростка. Все это утекало куда-то во тьму, а взамен...

Взамен я почувствовал их голод. Бесконечный, как шотландские туманы.

Они согласились. У меня в кармане появился клочок шерсти — серовато-белый, будто вырванный из старой овечьей шкуры. Мягкий, пахнущий овцой. Оберег.

Люди начали просыпаться, когда я уже сворачивал бубен. Они ничего не помнили — только странный сон про танцы у костра. Бармен проводил нас до двери, его лицо в утреннем свете казалось осунувшимся, постаревшим на десяток лет. Перед тем как мы вышли, он сунул мне в руку монету — потертую медяшку с почти стершимся профилем какого-то короля.

— Для мертвых, — пробормотал он, и его глаза на мгновение отразили тусклый свет так, будто в глубине зрачков тлели угольки.

— Чтобы не приставали по дороге.

Я обернулся, чтобы что-то сказать, но тяжелая дубовая дверь паба уже захлопнулась с глухим стуком, будто сама поспешила отгородиться от нас.

Самайн я отметил этой же ночью в Эдинбурге, в маленькой таверне у подножия замка, вместе с Илсой и ее вороном. Птица сидела на спинке моего стула и время от времени клевала меня в затылок, будто проверяя на прочность. Мы пили темный эль с привкусом патоки и вереска, а за окном ветер гнал по мостовой опавшие листья. Илса рассказывала шотландские байки о пропавших детях, которые возвращались домой через сто лет, не постарев ни на день, а я — московские истории о домовых, что крадут носки и требуют за них выкуп в виде печенья.

Когда часы пробили полночь, Илса неожиданно смахнула со стола крошки хлеба и положила на деревянную поверхность свою ладонь.

— Ну что, шаман, — сказала она, прищурив свои зеленые глаза, — может, продолжим праздник у меня? У меня как раз есть бутылка виски, которую подарил один фо-а из холодного шотландского озера. Говорит, от него мутит меньше, чем от обычного.

Ее ворон каркнул одобрительно и уронил мне на колено перо — черное, с синеватым отливом, будто выкрашенное в цвет самайнской ночи.

В Москву я возвращался через два дня — с легким похмельем, счастливой усталостью в мышцах и тем самым клочком шерсти в кармане. А еще — с необычным чувством легкости, будто кто-то действительно забрал мои старые сны, оставив место для новых.

И теперь, когда я закрываю глаза перед сном, я иногда чувствую, как что-то мягкое и теплое касается моей щеки. Лёгкое, почти невесомое маленькое существо сворачивается клубком у меня на груди и греется моим теплом. Оно не причиняет боли и дискомфорта, но иногда, в особенно тихие ночи, мне кажется, что я слышу тихое блеяние.

Оно безопасно для меня, оно смотрит мои сны со мной и охраняет мой сон. По-моему, я совершил неплохую сделку.

С тех пор мы с Илсой находимся в странном танце — то сближаясь, то отдаляясь. Раз в несколько месяцев наши маршруты случайно пересекаются — то в Берлине, где расследуем дело о оживших каменных горгульях, то в Праге, где ищем пропавшего алхимика.

Мы проводим вместе несколько жарких ночей, полных смеха, виски и магии, а потом снова расходимся — она в свой дождливый Эдинбург, я в вечно спешащую Москву.

Илса говорит, что не вынесет московских зим — слишком снежных, слишком долгих. Ей нужен запах моря и крики чаек под окнами. А я не могу представить себя среди этих узких улочек и вечного тумана, где даже днем фонари горят тусклым желтым светом.

— Когда-нибудь, — шепчет она мне на прощание, обнимая так крепко, будто пытается впечатать в память, — мы найдем город, который устроит нас обоих.

— Может, Стамбул? — предлагаю я.

— Или Вена, — смеется она.

Но пока мы оба знаем правду — ни один город не сможет удержать нас надолго. Мы — как те духи, что бродят между мирами, не принадлежа ни одному из них до конца.

И все же где-то в глубине души я верю, что однажды мы проснемся в одном месте — будь то квартира с видом на московские высотки или старый дом у шотландского залива — и поймем, что готовы променять все дороги на одну-единственную, ведущую домой.

А пока... пока мы просто берем от этих встреч все, что можем.

И иногда, когда я один в своей московской квартире, а за окном воет метель, я достаю из кармана старое воронье перо — черное, с синеватым отливом — и кладу его на подоконник.

И, кажется, ветер в ответ завывает чуть тише.

Франция. Мёртвый портье

Я прилетел в Париж 13 февраля — Илса только что закрыла здесь дело о призраке в катакомбах, и у нас выдалось три дня на то, чтобы забыть о работе. Но Париж, особенно в канун Дня святого Валентина, никогда не забывает о магии.

Мы поселились в крохотном отеле «Au Clair de Lune» — пять этажей кривых лестниц, облупившиеся обои с позолотой и окна, в которых отражались только крыши Монмартра. Дом XVII века с фасадом цвета выцветшей лаванды прятался в переулке за площадью Пигаль. Над входом скрипела на ветру старая вывеска с косо нарисованной луной. Улица была тихой, несмотря на соседство с шумными бульварами. Здесь даже снег лежал неровными островками в углах, будто его специально не расчищали, чтобы сохранить зимнее очарование.

Внутри отель пах старым деревом, розовым маслом и самую малость сыростью. Зайдя, я сразу подумал про призрак какой-нибудь куртизанки, которая когда-то жила здесь. Наш номер был под самой крышей, с широкой кроватью и чугунной ванной на ножках.

Илса уже ждала меня, развалившись на кровати с балдахином — настоящем музейном экспонате.

— Ну как, нравится? Говорят, здесь останавливался сам Ван Гог. Правда, не уточняют, живым или уже в виде призрака, — она подмигнула.

В этот момент ее ворон Морриг, или просто Морри, как она называла его в моменты особой нежности, взлетел на дубовую балку балдахина. Дерево жалобно скрипнуло под его весом.

— Привет, старина, — кивнул я.

Мор ответил мне многозначительным карканьем. Черные глаза фамильяра, блестящие, как полированный обсидиан, изучали меня с привычным скепсисом. Я знал, если что-то пойдет не так, именно Мор первым даст знать об этом. Вороны всегда чувствуют подвох раньше людей. Даже таких, как мы.

Я бросил сумку и подошел к окну. Где-то внизу, по мостовой, уже гуляли влюбленные парочки, ища уединения и милый ресторанчик для ужина. В наших планах тоже значился романтический ужин, но работа нашла нас раньше, чем мы успели открыть бутыль вина за встречу. Мор встрепенулся и повернул голову к входной двери. За ней раздались торопливые шаги, а затем в нее настойчиво постучали. Пришлось открывать…

Старый мсье Ренар, портье с лицом старого боксера, лежал на полу в подсобке с двумя аккуратными дырочками на шее. Рядом разбитая чашка и лужа кофе. Кто-то застал его врасплох. На его лице застыло выражение странного облегчения.

— Полиция передала дело в МАБР, — сказала Илса, читая документ на своем планшете.

— Но так как мы уже здесь...

Я вздохнул. Хохломские узоры на моей правой руке уже слегка шевелились.

— Ладно, — пробормотал я, — но только после ужина.

Ужин принесли из ближайшего «Quick». Есть его пришлось буквально на ходу.

Мы начали с осмотра места. Подсобка пахла плесенью и старыми газетами, но под этим запахом угадывалось что-то еще — сладковатый, почти аптечный аромат, каких-то благовоний. Может это просто был местный освежитель воздуха? На полу не было ни капли крови, чистота казалась практически стерильной, если не считать разлитого кофе и осколков чашки. В комнаты валялся осколок зеркала. Странно, что его не убрали вместе с остальным мусором. Я автоматически отметил это, решив, что это ошибка персонала.

— Смотри, — Илса присела на корточки рядом с телом и показала на кусочек сложенного бумажного листа, торчавший из кармана пиджака портье.

Бумага пожелтела по краям, будто ее много раз разворачивали и снова складывали. Я натянул на руку токую кожаную перчатку, ведь никогда не знаешь, что может оказаться заговоренным, и аккуратно извлек находку.

Развернув листок, я увидел строчки, нацарапанные шариковой ручкой.

«...и если вампир выпьет кровь грешника, он обретет покой...»

— Тебе о чем-нибудь это говорит? — передал я листок подруге.

Она покачала головой. Мор, заглядывающий в подсобку из коридора резко каркнул, будто предупреждая об опасности.

Вернувшись в номер, нам пришлось отложить романтические планы. Илса лежала на кровати и проглядывала досье Ренара на своем планшете, которое ей прислали из полиции. Я устроился за крохотным письменным столом и погрузился в электронную библиотеку МАБР, пытаясь отыскать нужную цитату.

— Вот черт, — пробормотал я через полчаса, когда экран вдруг погас на секунду, а потом снова включился, сам открыв книгу «Легенды Пер-Лашеза» на нужной странице.

Случайно ткнув в ссылку, я попал сразу на нужную страницу. Видимо и на чужбине, духи вели меня.

— Мсье Ренар был не просто портье, — в этот момент произнесла Илса.

— В 70-х он возглавлял банду «Серые крысы». Они грабили магазины, но однажды им не повезло с охранником очередного бутика. Они оставили после себя пару трупов. Здесь есть отчет. Их долго искали и жертв, в итоге, было больше.

— Вот как... Оказывается, у нашего «приятеля» была бурная молодость, — я откинулся на стуле, показывая ей экран.

— А вот и наша цитата. Полная версия: «Если вампир, проклятый за свои преступления, выпьет кровь грешника, чьи злодеяния превзошли его собственные, то обретет покой и сможет наконец умереть».

Илса медленно подняла глаза от экрана. В свете настольной лампы ее глаза казались черными. Привычная зелень ушла, значит Илса только что использовала какую-то свою ведьминскую способность.

— Значит, это не охота... Это казнь, — задумчиво произнесла она.

Я кивнул, соглашаясь.

— А где в Париже логово «упырей»? — добавил я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Илса хищно улыбнулась, и в этот момент тень от лампы сделала ее лицо резким, почти чужим.

— Вот как раз на кладбище Пер-Лашез есть крупное «гнездо», но обычно они соблюдают договоренности. Хотя...

Я не любил вылазки на древние кладбища. Там слишком много наглых духов, которые сразу чуют во мне шамана. Лезут, шепчут, кричат, требуют... Один раз в Праге меня чуть не сбили с ног толпой — все хотели, чтобы я передал весточки живым.

А особенно запомнился случай на Ольшанском кладбище. Духи там были особо настойчивые. Один — старик в выцветшей гимнастерке схватил меня за руку так крепко, что на утро остались синяки. Он умолял передать письмо внучке, которая, как я потом выяснил, уже сама стала бабушкой. Другой — молодая женщина с трагически перекошенным лицом все норовила сунуть мне в карман прядь волос, бормоча что-то о невыполненном обещании.

Хуже всего были дети. Они вились вокруг, дергали за одежду, и их тонкие голоски сливались в пронзительный гул. Одна девочка с обожженными руками упорно тащила меня к одному надгробию, пока я не пообещал найти ее куклу. Пришлось потом неделю разыскивать в архивах, кто похоронен в той могиле.

Это всегда сбивает со следа. Путает мысли. Каждый раз после таких вылазок я несколько дней приходил в себя, отмываясь от липкого ощущения чужих смертей. Но две аккуратные дырочки на шее мертвого мужчины говорили однозначно — вампир. А значит, на кладбище придется идти. Ночью.

Я заранее нервничал от мысли, с какими навязчивыми тенями придется иметь дело на Пер-Лашезе. Мы отправились туда ближе к полуночи. Мор сидел на моем плече, цепко впиваясь когтями в толстую кожу моей куртки. Туман висел между надгробиями плотной вуалью, скрывая дорожки, так что мы рисковали споткнуться и упасть в этой белесой дымке. Снега почти не было. В этом году зима случилась особенно дождливой и промозглой, без морозов и сильных снегопадов.

— Ты чувствуешь? — прошептала Илса, и ее голос прозвучал странно громко в этой тишине.

Я кивнул, привычно отмахнувшись от бледного призрака в цилиндре, который выглянул из-за ближайшего памятника и тут же исчез, словно его и не было. В воздухе висел тонкий, едва уловимый запах крови — не свежей, а старой, въевшейся в камни. Я прикрыл глаза и прошептал один из своих коротких шаманских заговоров. В темноте перед закрытыми веками вспыхнула искра — маленькая, как светлячок, и поплыла вперед, оставляя за собой слабый серебристый след.

Я двинулся за ней и тут же споткнулся о камень, торчащий из брусчатки. Пошатнулся, усилием воли задавив готовое вырваться ругательство. Мор взлетел с плеча и каркнул откуда-то сверху. Его крик эхом разнесся между склепами.

Илса тут же подхватила меня под руку. Ее высокая худая фигура в кожаном тренче цвета воронова крыла и высоких сапогах до колен резко выделялась на фоне кладбищенского тумана. Бледные волосы, собранные в небрежный хвост, длинный светлый шарф, намотанный вокруг шеи.

— Проводник. Ведет. Помоги не врезаться в какое-нибудь надгробие, — пояснил я, чувствуя, как ее пальцы впиваются мне в локоть.

— Веди нас, как там его... Сусанин, — усмехнулась моя ведьма, но в голосе слышалась напряженность.

Мы шли за огоньком еще минут десять, петляя между могил. Духи становились навязчивее: кто-то дергал меня за рукав, кто-то шептал на ухо что-то на забытом диалекте. А потом проводник вдруг резко свернул за угол и исчез.

Немного поплутав, мы вышли к старинному склепу в греческом стиле — массивному, с колоннами и полустертыми надписями на латыни. На его верхушке уже сидел Мор. Его глаза в темноте светились слабым голубым светом.

— Мда... — пробормотал я.

— Надеюсь, никто этого больше не видит. А то так и рождаются байки про крылатых пернатых монстров.

Мы с Илсой синхронно обернулись на легкий шорох сзади. Я выхватил свой нож с рукоятью из лосиной кости и сделал шаг вперед, заслоняя Илсу.

Он вышел из-за склепа — высокий, в выцветшем фраке, с лицом, напоминающим цветом белый мрамор надгробий. Лунный свет скользил по его чертам, подчеркивая неестественную гладкость кожи: ни морщин, ни пор, будто высеченный из камня.

— Вы пришли за мной, — сказал вампир.

Его голос звучал глухо, будто доносился из глубины склепа. Мы переглянулись. Упырь, вот так сдается сам? Выходит к агентам МАБР без уговоров, угроз и насилия?

Илса выглянула из-за моей спины, шагнула и стала рядом со мной. Ее пальцы слегка дрожали. Не от страха, а от напряжения, будто она чувствовала в воздухе что-то, чего я еще не уловил.

— Вы убили человека, — сказала она.

Без осуждения. Ровно, констатируя факт. Не поясняя кого именно, когда и где.

— И не одного, — «усмехнулся» вампир.

Его губы даже не дрогнули, в голосе прозвучала какая-то вселенская усталость, будто он произносил эту шутку не первый раз за столетия.

— Портье в «Au Clair de Lune», — подсказал я.

Глаза вампира вспыхнули красным — два кровавых уголька в бледном лице — и погасли.

— Да. Я.

— Зачем?

Илса вытащила из кармана найденный лист бумаги. Развернула его и показала вампиру.

— Из-за этого «рецепта»? Вы в него верите?

Вампир пожал плечами — движение было странно плавным, нечеловеческим.

— Не знаю, может быть. Я хочу проверить. Но выпил я его не поэтому.

— Расскажите нам…, — произнес я, чувствуя, как щекочет кожу узор на руке.

Он помедлил. Ветер шевельнул полы его фрака, и на мгновение показалось, что под тканью нет тела — лишь пустота и тень.

— Меня зовут Луи-Габриэль де Монтобан. Я — потомственный французский аристократ. Моя жизнь оборвалась в 1789 году, но я успел сделать пару законных наследников и... нескольких бастардов.

Его губы искривились в подобии улыбки.

— До двадцатого века из всех моих отпрысков дожила всего одна ветвь. Я следил за ними, за всеми людьми с моей кровью в жилах. Возможно, это сентиментально, но в моей «нежизни» это давало какую-то иллюзию продолжения.

Он замолчал, потом внезапно продолжил, и его голос стал резким, как скрежет стали по камню.

— Он убил мою внучку. В 1997-м. Очередное ограбление магазина, где жертвами стали случайные прохожие. Одна из них — девушка с моей кровью.

Вампир протянул вперед руку с зажатой в пальцах фотографией. Я пригляделся к черно-белому фото. Молодая женщина с короткими волосами. Сидит на ограждении фонтана и смеется. Глядя на нее, хотелось улыбаться. Вампир убрал фото в карман и продолжил.

— В те годы я спал. Как вы знаете, вампиры вынуждены периодически впадать в длительный сон. Когда я проснулся и решил узнать...

Голос его оборвался.

— Узнал…

Илса вдруг резко вдохнула. В тот же момент Мор спланировал с крыши склепа, тяжело взмахнув крыльями, и перелетел ближе к нам, усевшись на ржавую ограду соседней могилы. Его когти с лязгом скользнули по кованому железу.

— Вы не просто убили его, — прошептала Илса, — вы выпили его память.

Вампир кивнул, и в его глазах снова вспыхнул тот самый красный блеск. На этот раз он не погас, а медленно пульсировал.

— Чтобы знать наверняка. Я мог остановиться, но его память подтвердила мои выводы и расследование, — он сделал паузу.

Он перевел взгляд на ворона, который бочком-бочком медленно двигался к нему по ограде.

— Смелый... — обронил вампир, и в его голосе прозвучало что-то вроде усталого восхищения.

Продолжая рассказ, он сделал шаг вперед, и лунный свет упал на его руки — пальцы были испачканы чем-то темным, что я сначала принял за грязь, но потом понял: это была засохшая кровь.

— Я ведь не сразу нашел мерзавца. Мне пришлось... опрашивать свидетелей и полицейских.

Он произнес это слово с особой интонацией, и стало ясно, что его «опросы» вряд ли ограничивались вежливыми беседами.

— Потом я проверил всех членов банды. Все произошло слишком быстро, и воспоминания были противоречивыми.

Его губы искривились.

— Я не могу действовать днем, поэтому мое расследование длилось так долго.

Он помолчал, и в тишине стали слышны шорохи, доносящиеся со всех сторон кладбища.

— В тех словах, про грехи... Там есть один секрет. Грешник должен причинить истинную душевную боль вампиру.

Его голос сорвался, став вдруг став почти человеческим.

— Что ж... Все условия выполнены. Я оставил вам цитату как подсказку, и вы не подвели. Убейте меня, я готов и хочу умереть. Я очень устал... Мой род закончился. Я хочу освободиться...

Илса вздохнула, и я увидел, как она незаметно сжимает и разжимает кулаки — ее обычный жест, когда она нервничает.

— Мы не можем...

— Можете, я знаю! — резко выкрикнул Луи.

Я посмотрел на свои узоры. Они совершенно успокоились. Опасности от вампира не ощущалось.

— Ты прав... мы можем... — тихо ответил я, чувствуя тяжесть своего решения.

Мы вернулись в отель под утро, когда первые лучи солнца уже золотили крыши Монмартра. Уставшие и мрачные, мы брели по пустынным улицам, и даже Мор, обычно такой бойкий, молча сидел у меня на плече, лишь изредка пощелкивая клювом. Ворон остался на старом клене во дворе отеля. Илса сказала, что ему нужно полетать и развеяться. Нам бы тоже не мешало как-то поднять настроение, но единственное, на что хватало сил — это молча подняться по скрипучей лестнице.

Сходив по очереди в душ. Вода лилась то ледяная, то обжигающе горячая, и это бодрило. Мы заказали завтрак в номер. Только после свежих круасанов с хрустящей корочкой, яичницы с трюфелями и крепкого черного кофе нас немного «отпустило».

— Ты уверен, что он не укусил тебя? — притворно-серьезно спросила Илса, проводя прохладными пальцами по моей шее.

Ее ногти слегка царапали кожу. Я усмехнулся, чувствуя, как наконец-то расслабляюсь.

— Проверишь?

За окном полностью рассвело. Париж проснулся, и его захлестнула каждодневная суета: гудки машин, смех прохожих. День святого Валентина мы все-таки отметили, смягчив шоколадом, шампанским и любовью горечь нашей работы.

А на Пер-Лашезе, в старом склепе, теперь лежала лишь горсть пепла и потускневший золотой медальон с выгравированным именем «Луи-Габриэль».