Мое настоящее имя Алексей Воротов, но все зовут меня «Коршуном». Тридцать лет, метр девяносто два, под сотню кило — не каждый дверной проём для меня удобен. Глаза, говорят, серые, как ствол старого нагана — ни эмоций, ни страха. Бреюсь налысо не для красоты, после одного мерзкого случая с духом, который цеплялся за волосы, как репейник, понял: практичность важнее имиджа. На моем затылке тату в виде обережного круга со славянскими рунами. Да, это работает лучше бронежилета.

Почему «Коршун»? Во-первых, потому что в Бурятии в 2018 году один пернатый ублюдок, ритуальный посланник местной нечисти, оставил мне на плече автограф когтями. Шрам до сих пор иногда ноет перед грозой. Во-вторых, потому что я не люблю входить в «тёмные подвалы» сходу — сначала три дня кружу, как хищник, изучаю слабые места, ищу следы предыдущих жертв. А потом бью наверняка.

За время работы я получил несколько особых примет.

Правая рука в хохломских узорах — не просто тату, а живая защита. Когда рядом что-то нечистое, они начинают шевелиться. Снежана, секретарша шефа, утверждает, что «как будто черви… фу…» Не знаю, меня не выворачивает.

Шрамы на плече — это уже от пса, теневого. Лион, 2021 год. Сука прокусила мне куртку, как бумагу.

А вот серьга в ухе — не пижонство, а ловушка. Колокольчик звякнет — значит, рядом кто-то шепчет из иного мира.

Я не верю в добрых духов. В моей работе их не бывает. При себе всегда ношу несколько вещей. Складной нож с рукоятью из лосиной кости — режет и живую плоть, и потустороннюю дрянь. Фляжку с «огненной водой» — наполовину спирт, наполовину настой чертополоха. Для дезинфекции ран, нервов и потусторонней гнили. А еще маленький мешочек с обыкновенной мелкой солью. И она не для еды.

Я устал, что большинство считает, будто магия и волшебство — прекрасные сказки и спасение от всего на свете. Нет! Ко мне она повернулась кривой стороной. Магия — это грязная работа. Кто-то должен выгребать этот хлев, пока обычные люди верят в радужных единорогов. Хорошо хоть платят прилично…

После того египетского дела я стал видеть в темноте на тридцать семь процентов лучше. Наши «умники» сделали замеры. Звучит круто, но теперь в темноте в людных местах приходится носить темные очки, чтобы не пугать обывателей легким свечением зрачка.

Если вдруг встретите в каком-нибудь интересном месте высокого лысого мужика с татуировками — не пугайтесь. Это, скорее всего, — я.

Финляндия. Город, где сбываются мечты

Мои походные ботинки — те самые, в которых я ходил и по болотам Полесья, и по пескам Каира, впервые ступили на белый лапландский снег. Кожаные, с усиленной подошвой от алтайских шаманов (тестировал на вампирских кладбищах под Львовом), они были не особенно теплыми для заполярья, но я надеялся не слишком задерживаться на открытом воздухе.

Самолет тряхнуло при посадке так, что я уронил бутылку с водой, из которой хотел отпить. Она закатилась под соседнее сидение. Седой финн, всю дорогу смотревший их местный сериал «Полярный круг» посмотрел на меня неодобрительно.

— Anteeksi [Извините], — буркнул я, нагибаясь за бутылкой.

Рованиеми встретил меня снежной бурей, какой я не видел со времен дела в Норильске. Снег не падал, он словно висел в воздухе. Плохой признак…

Я вышел из здания аэропорта. Вдохнул морозный воздух. Он пах не только зимой — пахло как в детстве перед Новым годом, когда бабушка пекла пряники, а дед... Впрочем, неважно. Главное — здесь явно кто-то нарушил правила игры. И мне нужно было разобраться кто и почему, поэтому сумбурные детские воспоминания я сразу же отринул.

Таксист Юкка, улыбчивый мужик с красным обветренным лицом, напоминающим вяленую оленину, сразу начал болтать, пока я отряхивал снег с куртки.

— Добро пожаловать в город, где исполняются желания, — хрипло сказал он.

— Это реклама или предупреждение? — уточнил я.

— Констатация факта. Последний месяц — как в сказке. Люди получают то, о чем даже не мечтали. Но... Только родственники Ярмо Кеттунена. Остальным — как обычно.

Он хитро глянул на меня в зеркало заднего вида, ожидая реакции.

— У вас тут «Золотая Рыбка» объявилась?

По его лицу я понял, что Пушкина он не читал. Но таксист бодро продолжил, поправляя шапку с помпоном.

— Семью Кеттуненов весь город знает. Ярмо продавцом в туристическом магазине работает. Обычный мужик. А теперь у них...

Он перечислил, загибая пальцы на правой руке, второй он рулил, не опасаясь скользкой дороги.

— Жена Лиина — новое «Volvo». Дочь Саара — квартира в Хельсинки, якобы «от поклонника». Да какой там поклонник! Она толстая с кривыми ногами.

Я отметил про себя, что таксист, возможно, пытался когда-то приударить за Саарой.

— Брат его Туомас — билеты на морской круиз в почтовом ящике нашел!

Что ж, я все это уже знал из досье, которое было сохранено в моем айпаде. Все как в плохом рождественском фильме. Только я уже знал — такие подарки всегда имеют ценник. И расплачиваются обычно не те, кто их получает.

Когда мы проезжали мимо центральной площади, я заметил странное: все уличные фонари были украшены не нарядными гирляндами или лампочками, а связками с высушенными рыбьими головами. Понятия не имею, может когда-то они плавали в местной реке и озерах.

— Это что, местная традиция? — кивнул я на украшения.

Юкка вдруг резко затормозил.

— Этого... вчера еще не было.

Я напрягся. Кажется, последствия накроют город раньше, чем я ожидал. Мне необходимо было срочно разобраться в том, что произошло. Не просто так власти сообщили в МАБР.

Я поселился в гостинице «Северное сияние» — длинном бревенчатом доме, покрашенном в жёлтый цвет, который уже успел выцвести под полярными ветрами. На ресепшене висел колокольчик, судя по слоям пыли, последний раз в него звонили лет пять назад.

Ключ мне вручили настоящий, железный, тяжеленный — будто специально сделанный, чтобы громче греметь в тишине коридоров. Номер оказался небольшим, с большой кроватью и окном, выходящим прямо на дом Кеттуненов. Я заранее узнал, где их дом, и по счастью, рядом находилась гостиница. Удобно для наблюдения.

Следующие дни прошли в тягучем ожидании, характерном только для заполярной зимы. Рованиеми тонул в синеве.

Световой день длился не больше четырех часов. Солнце — бледное, без тепла — лишь ненадолго показывалось над горизонтом, окрашивая снег в кроваво-оранжевые тона, прежде чем снова исчезнуть. В остальное время город жил в вечных сумерках: не ночь, не день, а некое промежуточное состояние, когда тени становились длиннее обычного, а время текло медленнее.

Температура держалась на отметке «-20°C», но многие жители ходили без шапок, будто не замечая холода. Я наблюдал за семьей Кеттунен из своего номера, тихо радуясь, что сижу в тепле.

Ярмо. Каждый вечер около девяти он выходил из дома, держа в руках листок бумаги. Шёл к сараю — небольшой покосившейся постройке за домом. Возвращался через десять — пятнадцать минут. Бумажки в руках уже не было. Где-нибудь в российской глубинке можно было предположить, зачем человек с бумажкой пошел в отдельно стоящий сарай. Но здесь за полярным кругом никому не хотелось примерзнуть к стульчаку, поэтому о таком варианте я не думал.

Лиина. Её новый «Volvo XC60» стоял во дворе. Каждый день, она утром и вечером счищала с него снег. Но стоило ей отойти — и снег тут же покрывал машину снова, будто кто-то специально сыпал его сверху. Выглядело это странно и пугающе.

Саара. На ее новую квартиру я взглянуть не мог. А сама девушка оказалась вовсе не толстой и с ногами у нее было все в порядке. Мне удалось подслушать часть ее разговора с подружкой, в котором она хвасталась новой квартирой. Подруге она тоже рассказывала версию с богатым ухажером.

В первый же вечер, когда семья собралась за ужином, я заметил неладное. Через тонкие занавески были видны силуэты людей за столом. Как они двигаются, жестикулируют. Потом силуэты раздвоились, одни остались сидеть за столом, а другие встали и куда-то пошли. Затем на крыльцо вышел Ярмо, но в комнате его силуэт сидел за столом. Только через десять минут силуэты медленно растаяли, словно дым.

На четвертый день я решил проверить сарай. Мои шаги, обычно бесшумные, в тот раз производили много шума. Хруст снега, казалось, был слышен в соседних домах, будто кто-то специально усиливал звук. Я оглянулся — окна соседних домов оставались темными.

Сарай был старым, с покосившейся дверью. Замок — простой, ржавый. Я открыл его универсальной отмычкой, той самой, что когда-то спасла меня в катакомбах Парижа. Дверь скрипнула.

Внутри оказалось довольно просторно. По стенам стояли металлические стеллажи с инструментами и всяким хламом. Я даже не стал приглядываться, потому что сразу же заметил на деревянном полу грязные отпечатки мужских ботинок. Следы вели в дальний угол. Я аккуратно, стараясь не наступать на них, я прошел туда же.

На полке стояла нарядная рождественская коробка. На крышке — большой красный бант с зеленой каймой, слишком яркий для этого пыльного места. Крышка была чуть сдвинута, будто кто-то недавно заглядывал внутрь.

Я посветил в щель фонариком, а затем откинул крышку. На дне лежал одинокий полосатый носок. Носок!?

Красно-белый. С дыркой на большом пальце. Казалось бы, обычный...

— Санта-Клаус, что ли, обронил? — пробормотал я, внимательно разглядывая носок.

Я завернул рукав свитера, чтобы проверить свое «живое тату». Оно не шевелилось. Хороший знак, значит скорее всего опасности для меня не было. На руках у меня были тонкие кожаные перчатки, поэтому я рискнул взять носок за край.

Приподнял его, не вынимая из коробки полностью. Из дырки выпала скомканная в шарик бумажка. Запахло корицей и имбирем. Второй рукой я поднял бумажку. Неловко расправил пальцами одной руки.

«Хочу, чтобы Саара была счастлива»

По спине пробежал холодок. Кажется, я понял, что случилось…

Я опять проверил тату. Узоры медленно начали шевелится. Я знал — нужно уходить. Но теперь я понял, как работают желания...

На следующее утро я пришел в магазин «Лапландский туризм», где работал Ярмо. Честно сказать, проспал тот момент, когда он выходил из своего дома.

Магазин пах воском для лыж и сухим мотылем. Ярмо стоял за прилавком, протирая стеклянную витрину. Его руки дрожали так сильно, что тряпка оставляла извилистый мокрый след.

— Где вы нашли носок? — спросил я без предисловий.

Ярмо побледнел.

— Я... не знаю, о чем вы.

Я молча достал из кармана телефон, нашел фото и сунул ему под нос. Фото: рождественская коробка, открытый носок, бумажка с желанием.

— Я мог бы просто забрать его.

Я сделал паузу, давая ему понять, что сарай уже проверен.

— Но мне интересно... как вы узнали, как его использовать?

Ярмо дрожал, но что удивительно — не возмутился моим вторжением в сарай. Вместо этого он вдруг всхлипнул, как ребенок. Его глаза метались по магазину, выискивая свидетелей.

Магазин в этот ранний час был пуст. Да и я перед входом накинул на дверь заклинание «входа нет» — старый трюк, которому меня научили в Карпатах.

— Ну же, — я навис над ним, используя свой рост.

Щуплый Ярмо «сломался» и выпалил.

— Я нашел его в лесу, у старой сосны. Он... светился. Я подумал — может, кто-то потерял. Принес домой.

Он замолчал, глотая воздух.

— Потерял радиоактивный, светящийся носок и вы его домой? Серьезно? — прорычал я.

Он вжал голову в плечи.

— Мне бабушка рассказывала... Йоулупукки иногда теряет носки. Если найдешь — считай, повезло. Желания можно исполнить.

«Как же, теряет...», — подумал я. «Специально бросает, проверяет людишек. «Кто был плохим мальчиком в этом году? Кто хочет решить свои проблемы за счет других?» Этот носок — не подарок, а ловушка. Йоулупукки никогда не дарит ничего просто так — он лишь проверяет, кто готов платить чужой ценой за свои желания.

Ярмо явно засыпал в детстве под сказку и не слышал её окончания.

— А потом... Лиина сказала: «Хочу новую машину». Я шутки ради написал это на бумажке, сунул в носок... Наутро во дворе стоит Volvo.

— И сколько желаний вы уже загадали? — задал я главный вопрос.

— Пять. Но... — он облизал пересохшие губы, — после третьего носок стал холодным, как лед. А вчера... когда я загадал дом у озера, из него выпал зуб.

Я нахмурился.

— Чей?

— Не знаю. Но он был черным. На человеческий похож…

Он затрясся еще сильнее.

Носок оказался не просто артефактом. Это был «Подарок Йоулупукки» — но не того доброго деда, что приносит подарки детям, а его древнего предшественника, того, кто брал плату за исполнение желаний. Зубами. Ушами. Здоровьем. Душой. Сначала кого-то рядом, а затем того, кто загадывал.

Каждое исполненное желание съедало кусочек души того, кто загадывал. А зуб был первым предупреждением. Ярмо и его семья уже были в долгу.

Когда я объяснил это Ярмо, он стал белее снега за окном.

— Заберите его! — закричал он.

Собственно, за этим я и приехал.

Я забрал носок, завернув его в холст, заговоренный саамскими шаманами еще в 1932 году — ткань пахла дымом и смолой, а по краям были вышиты руны, которые жгли пальцы даже через перчатки.

Провел короткий обряд очищения прямо в гостиничном номере. Надеюсь, постояльцы не жаловались на гулкие удары бубна и монотонное пение за стеной. Особенно когда в середине ритуала все лампочки в «Северном сиянии» вдруг погасли, а из крана в ванной хлынула вода ржавого цвета с запахом гвоздики.

Выйти в лес для полноценного обряда я не решился — мои ботинки, такие надежные обычно, были совершенно не приспособлены к здешним морозам.

Затем я отвез носок в магический спецхран Финляндии.

Дорога до Хельсинки заняла двенадцать часов. Хранилище находилось под старым маяком на скалистом островке. Чтобы попасть внутрь, пришлось долго узнавать какой в этот день пароль.

— Kuin pakkanen pihalla [Как мороз на дворе], — моим голосом тоже можно было заморозить.

Внутри пахло морской солью. Прохладно, несмотря на отопление. Хранитель — пожилой финн — принял носок, вытряхнул из моего холста и завернул в похожий.

— Объект Y-24592? — спросил он, сверяясь с каталогом.

— Да. Не стирать. Не гладить. Не желать, — иронично ответил я.

Финн даже не улыбнулся. Оказалось, это уже третий такой носок, найденный за последние пятьдесят лет. Я понадеялся, что в ближайшие годы никто не найдет еще один такой же.

Перед отъездом я заставил Ярмо сжечь все записки с желаниями в чугунной печке. Бумага горела неохотно, но огонь победил.

— Это отменит договор? — Ярмо смотрел на меня с последней надеждой, его руки дрожали так, что он едва держал кочергу.

— Нет, — я был честен.

— Но теперь Йоулупукки придет за платой только к вам с женой. Ваша дочь и ее дети не пострадают.

Он кивнул. Понял.

На прощание я оставил ему оберег — крошечную фигурку лося, вырезанную из рябины. Когда я клал ее на стол, дерево на секунду стало теплым.

— Если ночью под Новый год услышите звон колокольчиков... держите это в руке. И ни в коем случае не выходите на улицу.

Через месяц я узнал, что Лиина попала в аварию на своей Volvo, отделалась травмами, и осталась жива. Квартира Саары в Хельсинки сгорела дотла, никто из соседей не пострадал. Круизный лайнер, на котором плыл Туомас попал в шторм, его смыло за борт. Повезло, что выловили.

А в канун Нового года... долги списали с Ярмо. Его нашли утром в сарае. Живого. Но... Он больше не мог говорить. И странно улыбался. А на полу лежала рябиновая фигурка, расколотая пополам.

После я немного поковырялся в наших архивах и узнал о семнадцати подобных случаях: рыбаки из Турку, учительница из Тампере, целая семья из Инари... Все они думали, что обманули систему. Все ошибались. Последней жертвой стал бизнесмен из Хельсинки — в 2018 году он загадал миллион евро, а через месяц его нашли в камине... с мешком золы на голове. Самый старый случай датирован 1893 годом — тогда за носком охотились трое братьев-золотоискателей. Нашли только их рукавицы, набитые сосновыми иголками и зубами.

Все желания всегда исполняются буквально, превращая мечты в кошмары. Не стоит желать то, за что не сможешь заплатить.