Меня зовут Алекс «Коршун». Я — агент МАБР.

Точнее, Международного Магического Агентства Быстрого Реагирования — но мы между собой называем его просто МАБР. Если точнее — «Можем Арестовать Бога, Реально», но это уже внутренний фольклор.

Я долго молчал, потому что начальство не слишком жалует болтливых сотрудников. Особенно тех, кто любит рассказывать о «подвигах» в соцсетях. Наш кодекс — «Видел странное? Забудь. Столкнулся с необъяснимым? молчи. Выжил? Радуйся и не задавай вопросов».

Но в последнее время во мне проснулось что-то вроде «литературного зуда». Наверное, сказались годы странствий по проклятым местам, где каждый второй дом — с привидениями, а каждый третий артефакт норовит выпить твою душу через соломинку.

Так что я решил «запечатлеть свои приключения» — не в официальных отчетах, там все сухо и безлико: «Объект № 17452-К нейтрализован, угроза устранена», а живым языком.

Не жду славы и признания — если честно, мне хватит и того что кто-то, прочитав это, не полезет ночью в запретное место или хотя бы перед этим купит нормальный оберег, а не дешевый сувенир из лавки у входа.

Но главное — я хочу, чтобы кто-то из обычных людей узнал правду.

Потому что, если завтра я не вернусь из очередной командировки, если мой след внезапно оборвется в каком-нибудь подземелье или на чердаке старого дома…

Кто-то должен понимать, что это был не просто несчастный случай.

А теперь — поехали… По странам, городам, местам силы. Туда, куда посылало меня мое начальство и людская глупость.

P.S. Если вы читаете это, значит цензура МАБР еще не добралась до моего блога. Наслаждайтесь, пока можете.

Египет. Проклятие фараона

Я всегда брал с собой оберег — старую деревянную ложку с хохломской росписью. Ей лет сто, если не больше. Дед вырезал её из корня сибирского кедра, а бабка расписала вручную — золотые завитки по червонному фону, алые ягоды рябины, тончайшие травные узоры. Казалось бы, ерунда — кухонная утварь против древних проклятий. Но мой дед, последний шаман нашего рода, вручая её мне перед смертью, сказал хриплым шёпотом: «Русский узор — как заговор. Каждый завиток — слово защиты, каждая ягода — капля крови предков. Чужую магию отведёт, свою — усилит. Только помни: однажды она исчерпает свою силу и узоры поблекнут».

И вот я стою у подножия пирамиды Хеопса, перекатывая в кармане тёплую ложку. Её гладкая поверхность отполирована временем и моими пальцами — за десять лет работы в МАБР я привык поглаживать её в моменты напряжения. Горячий ветер пустыни бьёт в лицо, несёт с собой песок и шепот древних духов. Они кружат вокруг меня, невидимые, но ощутимые — как лёгкие касания паутины на коже.

Меня срочно вызвали из Москвы по экстренному поводу. Американский турист, Майкл Грин, двадцатипятилетний блогер с каналом про «мистические места мира», пробрался ночью в закрытую зону пирамиды — хотел сделать «эксклюзивные кадры для нового ролика». По его бредовому плану, он должен был провести там ночь, снять «духов фараонов» на инфракрасную камеру и утром выйти с триумфом.

Но нашли его только через двое суток.

В узком коридоре, ведущем к усыпальнице фараона, он лежал в неестественной позе — руки вывернуты, как у марионетки, рот растянут в гримасе, которая могла быть и улыбкой, и криком. Он был жив, но его глаза... Глаза стали чёрными, как смоль, без белка, без зрачков — просто две дыры в лице. А изо рта лилась бессвязная речь на языке, которого не знал ни один из лингвистов, вызванных египетскими властями.

Местные колдуны пытались помочь — шептали заклинания, жгли благовония, даже принесли в жертву черного петуха. Но когда у того вытекли глаза, а изо рта пошла чёрная жижа, они развели руками.

Тогда и позвонили в МАБР.

Охранники пропустили меня внутрь без лишних вопросов, но их глаза выдавали животный страх. Старший из них, коренастый египтянин с седыми висками, нервно перебирал четки, когда я предъявлял удостоверение МАБР. Его пальцы дрожали, а взгляд упорно избегал темного прохода за моей спиной.

— Там... там что-то есть, — прошептал он по-арабски, но я прекрасно понял.

Его товарищ, молодой парень с лицом, покрытым испариной, судорожно закивал.

Первый же шаг внутрь пирамиды ударил по легким. Воздух был не просто спертым — он словно состоял из миллионов мельчайших частиц времени прошедшего её постройки. Четыре тысячи лет спрессовали и заперли внутри. Я непроизвольно закашлялся, и эхо разнеслось по коридорам, наверняка разбудив что-то спящее. В ответ по спине пробежал холодок, хотя температура здесь держалась на отметке «+40».

Достав оберег, я ощутил, как дерево стало теплым в моей ладони. Проведя пальцами по замысловатым золотым узорам, я увидел, как они вспыхнули тусклым, но отчетливым светом — сначала алые ягоды, затем травяные завитки. Свет пульсировал в такт моему сердцебиению, становясь ярче, когда я поворачивался к темному проходу слева.

Центральная камера встретила меня хаосом современного вторжения: пустые пластиковые бутылки, смятые сигаретные пачки — все это валялось у подножия древнего саркофага, который теперь стоял пустым. Но энергия... Она висела в воздухе густым медовым сиропом, прилипая к коже, заполняя рот сладковатым привкусом тлена. Я опустился на колени, и камень под ладонями оказался неожиданно теплым, почти живым.

Закрыв глаза, я отпустил сознание в поток. Картина возникла мгновенно, будто ждала этого момента:

Майкл, румяный от возбуждения, с фонариком в зубах. Я даже разглядел брекеты на его передних зубах. Его голос, запыхавшийся от адреналина: «Друзья, вы не поверите, где я! Это же полный...». Фонарик выхватывает из темноты стену, покрытую иероглифами. Но что-то не так — знаки светятся слабым зеленоватым светом. Его палец, украшенный модным силиконовым кольцом, протягивается к стене... В момент касания иероглифы оживают, извиваются как черви, а из камня вырывается черная масса. Она не просто бьет ему в лицо — она вливается в глаза, в рот, в уши, как жидкий дым, и я чувствую его ужас, потому что на миг становлюсь им...

Я дергаюсь, открывая глаза. Ладони горят, а на каменном полу, где они только что лежали, остались два четких отпечатка — мои, но покрытые тонким слоем черной сажи, которая тут же осыпается вниз.

— Проклятие. Настоящее, древнее, — говорю я вслух, и слова падают в тишину, как камни в колодец.

Где-то в глубине пирамиды что-то отвечает мне тихим, скребущим звуком, будто огромные когти проводят по камню.

Я начал работать.

Обычные ритуалы очищения не помогали — ни святая вода, ни ладан, ни даже древние египетские заклинания местных колдунов. Майкл лежал в каирской больнице имени Аль-Хусейна, прикованный к койке кожаными ремнями. Его тело выгибалось в неестественных позах, будто невидимый кукловод дергал за нити. Каждые пятнадцать минут его сотрясали судороги такой силы, что медперсонал боялся подходить близко — в прошлый раз он сломал медбрату два ребра, ударив его коленом в грудь. Ремень не выдержал. Порвался и освободившейся ногой блогер нанес удар, который не посрамил бы и бывалого каратиста.

Врачи в белых халатах только разводили руками.

— Энцефалит? Менингит? Может, редкая форма эпилепсии? — их шепот сливался в монотонный гул.

Но я-то видел правду: черные прожилки под кожей Майкла пульсировали в такт какому-то древнему ритму, а в зрачках, когда они на секунду появлялись среди черноты, мелькали золотые искры — точь-в-точь как иероглифы на той проклятой стене.

Я знал, что нужно идти глубже — туда, куда не ступала нога ни одного туриста. Туда, где «Оно» ждало. Где-то в сердце пирамиды, за ложными проходами и каменными ловушками, в месте, которое не значилось ни на одной археологической карте.

Чертовы любители древностей! Сколько у меня уже было подобных случаев. Я сбился со счета. У каждого агента есть, что вспомнить на эту тему. Неподготовленные, без защиты и должных знаний, эти блогеры-фиговеры лезут туда, куда лезть категорически не следует. А нам потом выковыривай их самих и их разум из цепкой хватки потустороннего.

Ладно, я был чуточку зол, но работу это не отменяло.

Перед тем как шагнуть в темноту, я снова взял в руки хохломскую ложку. Ее узоры уже потускнели — золото поблекло, алые ягоды стали бледно-розовыми. Я прошептал заговор деда, и последние капли силы из оберега перетекли в мои пальцы, став теплыми.

Стены пирамиды дышали. Буквально. Я прислонился спиной к холодному камню и почувствовал, как он медленно набухает подо мной, затем с шипением выдыхает — словно огромное каменное легкое. Ветер, которого здесь не могло быть, шелестел в узких коридорах, принося с собой обрывки шепота на мертвом языке. Тени играли со мной — когда я поворачивался, они застывали, но краем глаза я видел, как они изгибаются, тянутся к моим пяткам, словно пробуя на вкус.

Дойдя до запечатанного прохода — того самого, где нашли Майкла, я остановился. Камень был ледяным, но под пальцами пульсировал, как живой. На поверхности проступили капли влаги, хотя влажность здесь не превышала двадцати процентов. Я провел ладонью по швам между плитами, они казались теплыми и... липкими, будто покрытыми свежей смолой.

— Покажи мне, — прошептал я, и мое дыхание оставило на камне иней, хотя в пирамиде было жарко.

Тогда стена расступилась. Не со скрипом и не со взрывом — она просто перестала быть твердой. Камень потек, как густой мед, образуя арку, за которой виднелся слабый зеленоватый свет. Оттуда пахнуло чем-то старым — не просто древним, а принадлежащим другому времени, другой реальности. Запах горячего металла, мирры и чего-то кислого, будто испорченного молока.

Я сделал шаг вперед, и стена сомкнулась за моей спиной с тихим хлюпающим звуком. Теперь пути назад не было.

За ней оказалась комната, которой не было ни на одном плане пирамиды. Она была слишком большой, слишком неправильной. Геометрия стен искривлялась, будто пространство здесь подчинялось другим законам. Пол под ногами был покрыт слоем черного песка, который хрустел, как старые сухие кости под сапогами. В воздухе висели золотистые пылинки, медленно вращающиеся в невидимых потоках.

В центре стоял саркофаг — не величественный золотой, как в царских гробницах, а черный, матовый, словно вырезанный из куска ночного неба. Его поверхность поглощала свет — фонарь в моей руке внезапно потускнел, будто свет лампочки стыдливо отпрянул от этого творения. По бокам саркофага лежали десятка три мумий — простых людей, возможно рабов, судя по остаткам одежды. Их руки были протянуты к центру в мольбе или предсмертной агонии.

Над саркофагом висело «Оно» — сгусток тьмы, переливающийся всеми оттенками черного, как нефтяная лужа под палящим солнцем. Оно пульсировало, то сжимаясь до размеров человеческого сердца, то растекаясь по потолку, как живой дым. В его глубине мелькали лица — древних египтян, современных людей, всех, кто когда-либо осмелился потревожить его покой.

— Ты пришел за его Ка, — прошелестел голос в моей голове.

Это не были слова — скорее, идея, вползшая в сознание, как червь в яблоко. Голос звучал на всех языках сразу и ни на одном конкретно, отдаваясь в висках металлическим звоном.

Я не ответил. Вместо этого я достал ложку — последнюю нить, связывающую меня с родной землей. Ее узоры почти полностью потускнели, лишь несколько золотых линий еще слабо светились. Я резко воткнул ее в черный песок перед собой, и он зашипел, будто раскаленное железо в воде.

— Русская магия против египетской. Давай проверим, чья сильнее, — прошептал я, и в голосе зазвучали отголоски дедовых заговоров.

Тьма взревела. Это был звук, от которого задрожали стены и посыпалась древняя штукатурка. Оно ринулось на меня, приняв форму гигантской пасти с сотнями кинжалообразных зубов. Но хохломские узоры вспыхнули последним, отчаянным золотым светом. Из ложки тонкой нитью вырвались алые лозы, сплетаясь в барьер — они пахли родной землей, дымком русской печи и свежескошенной травой.

Я ухватился за эту нить света, за последние капли силы, оставшиеся в обереге. В голове всплыли слова деда, бабушкины сказки, детские страхи и взрослая ярость. И ударил.

Воздух взорвался. Каменные стены затряслись, с потолка посыпались остатки штукатурки, смешанные с чем-то черным и липким. Я чувствовал, как проклятие сопротивляется — его когти впивались в мое сознание, вырывая куски памяти. Перед глазами поплыли картины: мой дом в Сибири, охваченный пламенем, лицо деда, искаженное предсмертной мукой, знакомые, превращающиеся в пыль...

Но, где-то в глубине, под всеми этими видениями, я нашел то что искал — тонкую золотую нить, связывающую меня с родной землей. И потянул.

— Уходи, — прошептал я, и в этот момент ложка в моих руках поблекла и превратилась в обычный столовый прибор.

Последний толчок — и тьма разлетелась на миллионы черных осколков. Они зависли в воздухе на мгновение, затем рухнули на пол, превратившись в обычную пыль. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием и тихим шелестом — это черный песок медленно стекал в трещины между плитами, будто пирамида втягивала в себя остатки проклятия.

Обессиленный, я стоял, тяжело дыша, пытаясь протолкнуть в легкие внезапно потяжелевший воздух.

Когда я выбрался наружу, первые лучи солнца золотили вершину пирамиды, словно древние боги показывали, что все еще здесь. Воздух был свежим после ночи, пахнущим речной водой и цветущими акациями. Охранники у входа переглянулись, увидев меня — моя одежда была покрыта странным черным налетом, а в глазах, должно быть, еще светились отголоски ночной магии.

— Получилось? — прошептал один из них.

Я молча кивнул.

В больнице Аль-Хусейна царила утренняя суета. Медсестры в белых халатах разносили завтраки, а по коридорам разносился смешанный аромат кофе и дезинфицирующих средств. Майкл сидел на кровати, бледный, но уже без следов той черноты в глазах. Его руки дрожали, когда он подносил к губам пластиковый стакан с водой.

— Что... что со мной было? — спросил он, моргая нормальными, человеческими глазами голубого цвета.

Его голос звучал хрипло, будто он неделю не пил воды, или пил, но не воду. На тумбочке рядом лежали вещи: разряженный телефон, потертый паспорт и странный амулет в виде жука-скарабея, который теперь был расколот пополам.

Я устало опустился на стул рядом.

— Вы подхватили редкую инфекцию, — соврал я, отмечая про себя, как легко сейчас лгу.

— Тропическая лихорадка, осложненная обезвоживанием. Но теперь все в порядке.

Майкл машинально потрогал свое горло, где еще виднелись синяки от невидимых пальцев.

— Мне снились... сны. Очень странные. Я был кем-то другим, и...

Он замолчал, увидев мое выражение лица. Я устал, и мне было сложно контролировать проявление эмоций. Скука, недовольство и усталость. Все это явственно сложилось в выражение — «да, мне насрать, что ты там видел во сне…».

На прощание я положил ему на тумбочку свою хохломскую ложку — теперь это был просто кусок дерева с едва различимыми следами былой росписи. Узоры полностью потускнели, свою работу она сделала. Майкл взял ее в руки с недоумением, но почему-то крепко сжал, будто инстинктивно чувствуя ее ценность.

Зачем я оставил ему память о деде. Не знаю… Мне показалось, что так будет правильно. Да, и кто знает, может в ближайшее время я увижу ролик на тему «эти странные русские…»?

Такси в аэропорт ехало по оживающему Каиру. Уличные торговцы раскладывали свой товар, а дети в школьной форме перебегали дорогу. Обычная жизнь, обычный мир.

В аэропорту меня уже ждало новое задание. Сообщение от начальства было кратким: рейс такой-то, ждут тебя там-то… Я вздохнул, потянулся за новым оберегом в кармане — маленькой матрешкой, расписанной моей бабушкой. Ее краски еще ярко сияли в утреннем свете.

Сходил в камеру хранения и забрал свой вместительный и потрёпанный чемодан на колесиках с десятком ярких наклеек. Внутри него лежали необходимые в работе вещи. Если бы кто-нибудь заглянул внутрь, то очень удивился бы. Но содержимое не видели даже служащие таможни. Мой зеленый паспорт позволял беспрепятственно проходить все кордоны и пункты досмотра. Никаких строгих правил!

Самолет набирал высоту, оставляя позади пирамиды, которые снова стали просто туристической достопримечательностью. Но где-то в их глубине, я знал, стены снова медленно смыкались, готовясь явить миру нового незваного гостя.

Надеюсь, что разгребать новые проблемы отправят не меня!