Mama said that the sun gonna shine,

But mama don't know what it's like to want to die,

I can't carry this anymore[67].

Тарелки опустели – по крайней мере индейка удостоилась большей чести, чем повар.

– Кажется, я сейчас лопну, – с натугой выдыхает Трент. – Это все ведь еще до завтра надо переварить! Мам, ты что приготовила?

– Мясной рулет и черничный пирог.

– Сибилл, ты к нам не присоединишься? – продолжает он. – Как обычно, к Харрингтонам пойдешь?

– Да, с Элиасом.

– А ты, Эш, по-прежнему отклоняешь их приглашения?

Да уж, Трент явно вознамерился достать меня в этом году.

– Я не планировал идти к ним в гости, – четко проговариваю я, стараясь сохранять спокойствие.

– Понятно. Уверен, у тебя есть дела поважнее, – кивает он с заметной иронией.

– Трент, не лезь не в свое дело, – с нажимом цежу я.

– Но если я правильно понимаю…

– Трент, – обрывает кузена Сибилл. – Хватит.

В гостиной повисает неуютная тишина. Я бросаю взгляд на Скай и нахожу ее руку под столом. Улыбаюсь, чтобы ее подбодрить, но, судя по тому, как она улыбается в ответ, у меня это не очень-то получается.

– Джесси, положи телефон, – вдруг нервно одергивает дочь Нора. – Я тебе сколько раз говорила?

– Но мы все равно уже не едим!

– Какая разница! Мы сидим за столом всей семьей, и неважно, пустые у нас тарелки или нет.

– Всей семьей? Разве? И вообще, это Эш и Трент всем настроение испортили, не понимаю, почему огребаю я.

Джессика резко встает, опрокидывая стул, уворачивается от матери, которая пытается ее удержать, и уходит.

Разговоры потихоньку возобновляются. Скай болтает с бабушкой Сибилл, но я чувствую, что она сбита с толку и голова ее занята чем-то другим. Наверное, спрашивает себя, почему я так отреагировал на замечание про обед у Харрингтонов. А я, как обычно, не могу ответить на этот вопрос. У меня есть причины избегать встречи с семьей Зака, пусть они совсем не похожи на причины, по которым Скай сторонится своей семьи.

Как же меня бесят все эти недомолвки…

Воспользовавшись тем, что остальные решили сделать перерыв перед десертом, я выхожу на улицу проветрить голову. Гирлянды на фасаде дома освещают сад. Чуть подальше я вижу качели – они тоже пострадали от рождественского украшательского безумия. На них, свесив ноги, сидит Джессика. Во рту у нее сигарета.

Бросить курить оказалось непросто, но я не думал, что так быстро сломаюсь. Подхожу к Джессике нарочито медленно, но вместо того, чтобы торопливо потушить окурок, она продолжает как ни в чем не бывало.

Да уж, девчонка стала настоящей оторвой. Но сегодня вечером она единственная, у кого я могу одолжить сигарету, а желание курить сильнее меня.

– Поделишься?

Она смотрит на меня без улыбки и наконец протягивает пачку. Я достаю одну сигарету и закуриваю.

– Кажется, в прошлом году ты не курила.

– У тебя отличная память, Шерлок.

Мы молчим. Привалившись спиной к железной стойке качелей, я смотрю на небо. Звезд не видно – возможно, рождественская иллюминация им не по нраву. Я знаю, что Джессика сверлит меня взглядом. Так что затягиваюсь, выдыхаю дым и поворачиваюсь к ней.

– Как у тебя получилось? – спрашивает она ни с того ни с сего.

– Что получилось?

– Не застрелиться после всего дерьма, которое с тобой случилось.

Я снова затягиваюсь. А мелкая, должно быть, чувствует, что невольно ткнула пальцем в рану, которая так и не зажила.

– Я не хотела тебя обидеть, просто…

– Ты спрашиваешь себя, всегда ли тебе будет так хреново, как сейчас?

Кивнув, Джессика опускает голову.

– Вряд ли я самый подходящий человек, чтобы отвечать на такие вопросы. Я очень долго не хотел допускать даже мысли о том, что мне может стать лучше. Но со временем это действительно происходит. И жизнь кажется уже не такой дерьмовой.

– То есть когда-нибудь станет легче?

– Думаю, да.

– Тогда почему ты до сих пор отказываешься идти к Харрингтонам? Мне кажется, я уже пятый год слышу одно и то же. Ты как сломанная пластинка. Злишься на них за что-то? Они тебя били?

– Нет, конечно. Они хорошие люди.

– А ты что, плохой человек? Хотя, если послушать моего брата…

– Ну, в его словах есть доля правды.

– Они, должно быть, с этим не согласны, раз продолжают приглашать тебя вместе с Сибилл на каждое чертово Рождество.

– Они похожи на своего сына: прощают слишком быстро.

– А мне, знаешь… Мне сложно простить.

– Ты суровая девчонка?

– Ты даже не представляешь.

– Ты это из-за своего старика говоришь?

Джессика не отвечает. Когда я упомянул отца, до нее, должно быть, дошло, что теперь ее поведение – вторая по популярности тема для разговоров на семейных обедах. Меня охватывает злость: я слишком хорошо знаю, каково это – когда тебе хреново, все вокруг это замечают – и ставят тебе в вину. От этого становится только хуже. Она ведь об этом не просила. Не хотела, чтобы отец их бросил. Я принимаюсь осторожно ее расспрашивать и докапываюсь до сути: она даже не на отца злится. Девочка вбила себе в голову, что, если он пошел на поводу у новой жены и прекратил видеться с детьми, значит, это с ней, Джессикой, что-то не так. То есть она себя простить не может.

– Знаешь, это не поможет. В смысле, застрелиться.

– Черт, а ты пытался?

Я не отвечаю, все и без того понятно.

– Послушай, Джесс, ты ни в чем не виновата, это отец решил бросить семью. Ты отличная девчонка. И если ему хватает глупости отталкивать дочь, которая его любит, значит, у него большие проблемы.

– А разве с Харрингтонами ты не так поступаешь?

Ее слова бьют меня наотмашь. Я смотрю на девушку, которая едва справляется с обрушившимися на нее несчастиями, – то, как поступил с ней отец, уже оставило глубокий шрам на ее сердце. А я отталкиваю семью, которая у меня осталась. Настоящий отец отверг меня, и теперь я отвергаю единственного человека, который когда-либо пытался его заменить. Я корень проблемы. Все преграды у меня внутри.

– Если ты спрашиваешь себя, не дурак ли ты, что отказался идти к Харрингтонам, то ответ – «да».

– По-твоему, я дурак?

– Напомнить, как ты отшил меня в прошлом году?

Мы переглядываемся, и я угадываю намек на улыбку в ее лице – первую с тех пор, как она приехала. Сомневаюсь, что в последние месяцы Джессика много улыбалась. Пусть даже ее слова расстраивают меня больше, чем я готов признать, я с радостью пожертвую своей гордостью, чтобы она хоть немного повеселела.

– Твоя правда. А ты, смотрю, злопамятная. Но не переживай, найдешь кого-нибудь получше. Гораздо лучше.

– В этом-то я не сомневаюсь, – хохочет она, явно меня подначивая.

– Ой, вы только послушайте эту опытную девицу.

– Хочешь, чтобы тебе снова припомнили фаршированных индюшек? Тут все поражаются, как тебе удалось заполучить такую чудесную девушку, как Скай.

Я и сам знаю, как мне повезло ее встретить. Потому что в итоге она оказалась единственным, что заставляет меня цепляться за эту чертову жизнь.

Несколько минут мы ничего не говорим. Джессика предлагает мне еще сигарету, я с наслаждением закуриваю, и мы дышим свежим ночным воздухом.

– Ты не дурак, Эш. И ты мне нравишься, – наконец говорит она. – Ты вовсе не такой, каким тебя считает мой тупой старший брат.

Я развожу руки в сторону, приглашая ее обняться, но готовый к тому, что она откажется. А Джессика прижимается ко мне и, кажется, вытирает слезы о мою рубашку.

– Станет легче, вот увидишь.

– Ты ведь и себя пытаешься в этом убедить, да?

– Желание верить в это – первый шаг, Джесс.