I'm just a lost boy

Not ready to be found[54].

С тех пор как я вернулся в Нью-Йорк, мы с Сибилл стараемся каждое утро найти время, чтобы поговорить. Она потихоньку вытягивает из меня подробности моего пребывания в Блумингтоне. Сначала я вскользь упоминаю о пропущенных похоронах. Потом – о завещании мисс Паркс и управлении рестораном. Наконец она не выдерживает и напрямую спрашивает о Скай, и тут я еще более уклончив, чем в остальных вопросах. Я не хочу врать Сибилл, но пока не могу ей во всем признаться, потому что сам до сих пор в растерянности.

Сибилл сдается и начинает делать апельсиновый сок для Элиаса, а меня просит пойти разбудить малыша. Я несколько дней как вернулся к роли отца-домохозяина, пусть даже официально им не являюсь. Я готовлю Элиасу завтрак, а он веселит меня историями, которые может рассказывать только ребенок. Потом одеваю его и отвожу в детский сад. Ловлю на себе косые взгляды других родителей – видимо, за время моего отсутствия тут по мне не очень-то соскучились.

А потом – уже третий день подряд – я иду в маленькое кафе, расположенное в стороне от улиц, кишащих туристами.

Поскольку я отказался управлять «Дели» непосредственно в Блумингтоне, мне нужно найти работу в Нью-Йорке. Так что я сижу с телефоном в руке и просматриваю сайты с вакансиями, растягивая чашку эспрессо. Одна работа хуже другой, и зарплата оставляет желать лучшего. Но я должен постараться и загладить вину перед Сибилл. Пусть она ни разу не упрекнула меня в том, что Элиас сбежал, я и без того каждый день казнил себя за это, – но я чувствовал, что в глубине души она считает, что ответственность лежит на мне. Интересно, она догадывается, что, если бы не случившееся с Элиасом, я бы до сих пор оставался в Блумингтоне? С учетом того, что я так и не рассказал ей про беременность Скай, сомневаюсь.

Внезапно мне звонят. Первая мысль – это Скай. С моего отъезда мы обменялись парой эсэмэсок, и все. Как она переживает новую разлуку? Я – плохо. Мне нужно строить планы в Нью-Йорке, в то время как мое сердце осталось в Блумингтоне. Меня разрывает напополам. Телефон все не унимается – но на экране высвечивается совсем не тот номер, который я ожидал увидеть.

– Алло?

– Мистер Уокер, это детский сад Бронксдейла, – раздается в трубке женский голос. – Нам нужно, чтобы вы приехали как можно скорее. Ваш сын подрался.

У меня рефлекторно возникает желание ее поправить, ведь мы пока еще никому не сказали о том, что я отец Элиаса. Но эта дама не ошиблась, пусть сама она об этом не знает.

– С ним все в порядке?

– В целом да, но для их возраста все зашло слишком далеко. Мы поговорим об этом, когда вы будете здесь. Как скоро вы сможете приехать?

– Буду через пять минут.

* * *

Пожимая руку директрисе, я читаю в ее глазах, что мой внешний вид многое объясняет о поведении Элиаса. Сам он сидит в коридоре с шишкой на лбу, фингалом и окровавленной ватой в носу. Я едва слышу, что говорит мне директриса, слишком занят этим малышом, которому еще даже пяти нет. И дело не только в синяках и разбитом носе, сколько в самом факте, что с ним такое приключилось…

Судя по всему, Элиас напрочь отказался объяснять, почему подрался, отгородившись молчанием. Учителя сочли это фактическим признанием вины, поэтому мисс Надменная Задница заканчивает свою речь предупреждением: несмотря на то, что мы платим за детский сад, насилие неприемлемо. Пока Элиаса исключат на три дня, а если такое повторится, то насовсем.

Неужели можно выгнать человека из детского сада? Мне, наверное, снится.

Мама Элиаса будет вне себя. Этот садик единственный, который мы можем себе позволить. Остальные либо стоят слишком дорого, либо у них бесконечный лист ожидания.

Когда я выхожу из кабинета директрисы, Элиас встречает меня улыбкой. Малыш берет меня за руку и закидывает рюкзак на плечо. Я предлагаю ему зайти в кафе, чтобы он выпил горячего шоколада и взбодрился.

Я прекрасно понимаю, что должен спросить его о случившемся, потребовать, чтобы он все объяснил. Но я в таком шоке, что даже не знаю, с какой стороны подступиться. Быть отцом – значит не только веселиться, иногда нужно тщательно подбирать слова. Но достаточно оглянуться на мою жизнь, чтобы понять: я последний человек, который может кому-то читать нотации из-за драк.

Официантка приносит нам напитки и ставит на стол чашечку с маленькими зефирками, чтобы Элиас насыпал их в шоколад.

– Спасибо, мисс! – восклицает он с широкой улыбкой, которая не очень вяжется с физиономией драчуна.

Элиас ведь такой милый, воспитанный мальчик. Что на него нашло?

– А мои синяки будут такие же, как у тебя?

– Да, но их так просто не сотрешь. Они останутся надолго.

– Но потом пройдут?

Я бы хотел сказать ему, что синяки и ссадины, конечно, исчезнут, но боль от ударов останется в душе. Вот только он еще слишком маленький для таких речей. Я убираю в сторону каштановые локоны, упавшие ему на лоб.

– Да, пройдут.

– Жаль.

– Почему?

– Потому что с синяками мы похожи. Как Элио с его папой.

Вот какой пример я ему подаю…

– Элиас, дружище, драться нехорошо.

– Знаю, Эш, только Майкл первый начал. Он говорил плохие слова, поэтому Элио сказал ему замолчать. И Майкл его ударил, тогда я прыгнул на Майкла, упал и ударился головой.

Мне бы напомнить Элиасу, что драться плохо независимо от причин, но любопытство сильнее меня.

– А что он сказал Элио?

Элиас дует на шоколад, и зефирки на поверхности начинают кружиться. Они все еще кружатся, когда он наконец говорит:

– Майкл сказал, что я ноль без палочки, потому что у меня нет настоящего папы. А ты не папа и я на тебя не похож.

Такое чувство, будто меня на полном ходу сбил поезд. Я бы сейчас с радостью утопился в этой чашке с шоколадом.

– Они все время говорят, что мы с тобой разного цвета. Но на этот раз Майкл ударил Элио!

До меня доходит, что Элиаса уже давно задирают другие дети – и он терпеливо это сносит. А сегодня он просто защищал своего друга… Если бы Элиас не был так явно расстроен, я бы им гордился. Но Сибилл вряд ли со мной согласится, и главное… это не отменяет грусти, которая звучит в голосе Элиаса, когда он говорит о нас с ним.

– Ты маме об этом рассказывал?

– Нет, она грустит, когда я говорю о папе.

– А ты грустишь?

– Когда ты рядом – нет. Я скучал по тебе, Эш. Я люблю, когда ты забираешь меня из садика. Пусть ты не мой папа.

Он хватает своей маленькой рукой мою руку и крепко сжимает. Я тихо радуюсь, что в кафе почти никого, потому что у меня к глазам подступают слезы.

– И мама тебя любит, даже когда на тебя кричит, – доверительно сообщает он. – Она и на меня иногда ругается.

– Я вас тоже люблю, Элиас. Но, боюсь, сегодня мама снова будет на меня кричать. – Я подмигиваю малышу, чтобы его повеселить.

Вот только мне совсем не весело. Я действительно чувствую себя виноватым.

Допив шоколад, мы возвращаемся к себе домой. Остаток дня мы проводим вместе, болтая обо всем на свете, и не замечаем, как летит время.

Когда приходит Сибилл, я прошу Элиаса поиграть в комнате. Сибилл в гостиной – снимает пальто и без сил падает на диван. Вид у нее измученный.

– Тяжелый день? – спрашиваю я, включая кофеварку.

– Да. И длинный. За последние две недели я отвыкла ходить на все лекции.

Потому что должна была вместо занятий забирать Элиаса из садика. Впрочем, об этом Сибилл молчит.

– А ты как, получилось найти работу?

Перед тем как ответить, я ставлю на низкий столик две чашки с дымящимся кофе.

– Нет, мне пришлось сегодня забрать Элиаса пораньше. Он подрался в саду.

– Он – что?!

Сибилл резко встает, она явно расстроена услышанным. Она отправляется прямиком в спальню, а когда возвращается, оценив ущерб, я уже сижу и жду ее на диване.

– Снова я виноват? – Я трезво оцениваю ситуацию и готов получить порцию заслуженных упреков.

Она опускается на колени рядом со мной и берет меня за руку. Глаза у нее блестят.

– Я знаю, ты станешь убеждать себя, что ты плохой отец. Но ты ошибаешься, Эш. Ты замечательно заботишься об Элиасе. Ты о себе не можешь позаботиться.

– Только не делай вид, что не подумала, будто он повторяет за мной и что я подаю мальчику отвратительный пример.

– Разумеется, подумала, но ты понимаешь, что это значит?

Какой смысл выяснять, если единственным решением проблемы мне видится исчезновение из жизни Элиаса?

Его слова звучат в моей голове и обжигают, как удары хлыста, всякий раз, когда я повторяю их про себя.

– Эш, он так сильно любит тебя и так хочет быть на тебя похожим. И это замечательно, потому что ты чудесно к нему относишься. Недавно… Когда ты был в Блумингтоне, Элиас спросил: если когда-нибудь ему можно будет называть кого-то папой, можно ли ему самому выбрать – кого. А потом поинтересовался, можно ли выбрать тебя.

Я не знаю, что сказать. Слова Сибилл только усиливают чувство вины, которое пробудил во мне сегодняшний разговор с Элиасом. Как давно малыш держит все в себе? Откуда у него столько сил? Он не должен так жить. Элиасу нужен отец. Такой, как Зак, – но его больше нет.

– Эш, что бы ты там себе ни надумал, меня пугают не твои травмы. Меня пугает то, что ты думаешь, будто, кроме них, у тебя ничего нет. А ты гораздо больше, чем они. Да, ты не идеален. А кто идеален? Даже если в твоей душе воют демоны, ты уже не тот, что прежде, и я уверена, что однажды станет легче, и ты сможешь принять любовь Элиаса… и не чувствовать себя виноватым.

– Но ты видела, в каком состоянии я был, когда ты пришла уговаривать меня ехать с вами в Нью-Йорк.

– А ты, в отличие от меня, не помнишь, в каком состоянии ты был весь год после гибели Зака. Сегодня ты способен на большее. Вот только тебе нужно принять себя таким, какой ты есть.

А какой я? Паршивый друг, плохой отец, трус, у которого беда с головой. Зачем Сибилл понадобилось в тот день открывать мне правду? С тех пор я не раз задавался вопросом, чем бы все кончилось, если бы она просто бросила меня в Блумингтоне. Но, сосредоточившись на своих проблемах, я проглядел, что мальчишке тоже приходится несладко… Нет, я не могу позволить, чтобы Элиас пошел по наклонной, как я. Ни сейчас, ни потом. Я не могу подвести его, как подвел Зака. Меня это, конечно, пугает, но мальчуган, которому еще и пяти нет, не испугался отправиться бродить по улицам Нью-Йорка, только чтобы меня найти. И не испугался, когда понадобилось защитить своего лучшего друга от задиры в детском саду.

– Послушай, Эш, – вновь заговаривает Сибилл, кладя руку мне на плечо. – Я должна тебе кое в чем признаться. Когда я сказала тебе, что ты отец Элиаса, я…

Я чувствую себя загнанным в угол. Меня пожирает стыд. И какая-то сила, которой я не могу сопротивляться, заставляет меня перебить Сибилл:

– Мы должны ему сказать.

– Элиасу?

– Да. Хватит уже «дядюшки» Эша. Пора все ему рассказать.

Ей требуется время, чтобы переварить мои слова. Она замирает с открытым ртом, явно лишившись дара речи. Но я догадываюсь, что Сибилл могла бы сказать. Я тоже в ужасе. Ведь если мы во всем признаемся Элиасу, то я сделаю то, чему сопротивлялся последние несколько месяцев: займу место Зака.

– Погоди, Эш, дай мне закончить. Я рассказала тебе обо всем перед отъездом в Нью-Йорк не для того, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Или обязанным что-то делать. Я рассказала, потому что…

– Потому что тебе не приходило в голову, что такое ничтожество, как я, может быть его отцом. Ты молчала об этом четыре года и так и не смогла с этим смириться. Но не знала, как еще мне помочь, поэтому решила использовать эту новость как электрошок. Сибилл, я тебя ни в чем не упрекаю. Я знаю, что я за человек.

– Эш, нет, я не об этом…

– Все хорошо, не нужно оправдываться, ты поступила так, как должна была. Разговор окончен, вопрос закрыт. Мы приняли решение. Пойду куплю что-нибудь на ужин.

Мне нужно выйти на улицу – продышаться, проветрить голову. Покурить. Отсрочить момент признания. Побыть одному. Но прежде чем уйти, я шепчу так, чтобы Сибилл точно услышала:

– Я тоже уверен, что из Зака отец вышел бы лучше, чем из меня. Мне жаль, что все это свалилось на меня.