Yeah the haze is thick but it seems it's thinning

And I still can't see the sun[53].

«Эш, я видела, как ты ожил за последние недели. Прежде… ты не был готов, но тебе давно уже пора узнать правду. Я должна тебе кое в чем признаться… Элиас – твой сын».

Вот что Сибилл сказала мне почти четыре месяца назад. Вот какими словами убедила меня ехать с ними в Нью-Йорк.

Это было возможно после того, что случилось между нами. Но когда, убитая горем после гибели Зака, Сибилл сообщила мне о беременности и сказала, что Зак – отец ребенка, я не стал сомневаться и докапываться до правды. В то время я бы этого не вынес.

Элиасу мы пока так ничего и не сказали. Для него я остался дядей Эшем – мне не хватило духу признаться, потому что я сам не до конца освоился со своей новой ролью.

Я – отец?

Я и о себе-то едва могу позаботиться.

А теперь выяснилось, что Скай тоже ждет ребенка…

Едва самолет касается земли, я тут же включаю телефон: скорее проверить, нет ли новостей. Меня уже ждет сообщение от Сибилл: «Элиас нашелся, все в порядке, мы уже дома».

Хорошие новости не помогают мне успокоиться. И ярость в моей груди тоже не утихает.

Выйдя из аэропорта, я ловлю такси и диктую адрес. Движение плотное – в этот час весь Нью-Йорк едет на работу, – поэтому у меня остается время на подумать, как будто я недостаточно думал за два часа полета.

Два часа… и тысяча двести километров между Элиасом и Скай. Блумингтон. Нью-Йорк.

Что бы я ни делал, мне все равно приходится кого-то бросать, и это сводит меня с ума.

Такси останавливается перед обшарпанной многоэтажкой, в которой мы сейчас живем. Я бегу по лестнице, перескакивая через ступеньки, и наконец захожу в квартиру.

Внутри тихо. Я как раз направляюсь к комнате Элиаса, когда оттуда выходит Сибилл. Лицо у нее осунувшееся, вид донельзя усталый.

– Эш…

Она бросается ко мне, и я сгребаю ее в охапку. Судя по всему, она держалась из последних сил и теперь, уткнувшись в мое плечо, наконец разрешает себе выпустить накопившиеся эмоции. Плотины рушатся, слезы рвутся наружу. Я молча глажу Сибилл по спине, и ее рыдания понемногу стихают.

– Как он?

– Испугался, а так – нормально.

Но я помню, как она звонила мне, сколько страха было в ее голосе.

– Прости, Эш. Я, наверное, слишком остро среагировала по телефону, но когда я проснулась и увидела, что его нет, и не смогла его найти…

– Ты чего, Сибилл, все в порядке, это я должен просить прощения, что не был рядом.

Она обнимает меня крепче, словно боится, что я сейчас исчезну.

– Спасибо, что так быстро приехал.

– Можно я к нему загляну?

– Иди, я пойду сделаю кофе.

Обогнув Сибилл, я приоткрываю дверь в спальню Элиаса: луч света падает на спящий силуэт, живот малыша поднимается и опадает в такт дыханию. Теперь, когда я вижу, как он мирно спит, тревога чуть отступает. Шторы задернуты, в комнате темно. Я тихо подхожу к его кровати. Внутри все переворачивается, когда я смотрю на его ангельскую мордашку с припухшими от слез веками. Зажимаю ладонью рот, чтобы не выругаться, и тру лицо, словно так могу стереть пережитый ужас.

Потом я осторожно опускаюсь на краешек кровати и глажу Элиаса по волосам.

– Эш? – бормочет он, сонно моргая.

– Да, это я. Прости, дружище, не хотел тебя будить.

– Ты вернулся? В самом деле?

– Да, я здесь. Не волнуйся.

Пустышка во рту мешает ему нормально говорить. Он прижимает к груди мягкую игрушку. Я смотрю на него и с трудом верю, что этот малыш мог убежать. Но трудно отрицать очевидное.

Элиас встает на кровати и прижимается ко мне, обхватывая руками изо всех своих малышовых сил. Пять лет… Скоро ему уже пять лет.

– Эй, ну ты чего, дружок? Спи давай, – говорю я, хотя знаю, что ни за что на свете его сейчас не отпущу.

– Можно я еще на тебя посмотрю? Ну пожалуйста, – невнятно бормочет он. – Чтобы точно знать.

Черт. Сколько же раз ему снилось, что я вернулся? Сердце сжимается до боли. То, что в Блумингтоне казалось естественным и само собой разумеющимся, приобретает оттенок неправильности в этой комнате, рядом с мальчуганом, которому меня так не хватало. И которого так не хватало мне. Он прижимает ладошки к моим щекам и внимательно разглядывает меня в свете крохотного ночника. Звездочки выхватывают из темноты следы недавней драки, и Элиас обводит их пальцем.

– Они останутся навсегда?

– Нет, скоро пройдут.

– А ты останешься?

Я кусаю губы, чтобы удержать рвущиеся наружу рыдания. Этот невинный малыш не заслужил того, на что я его обрекаю. И, словно желая окончательно себя добить, я задаю вопрос, ответ на который мне уже известен:

– Дружище, ты зачем сбежал из дома?

– Хотел пойти в Блумингтон, чтобы с тобой повидаться!

– Но мы теперь живем в Нью-Йорке. Ты же знаешь, что я уехал в Блумингтон на время.

– Тебя слишком долго не было.

Его личико кривится, и кажется, у меня сейчас разорвется сердце.

– Но теперь я здесь. Все будет хорошо. Давай, ложись спать. Я пойду поговорю с мамой.

– А я правда завтра не пойду в садик?

– Наверное, нет, вон сколько времени. Тебе надо отдохнуть.

Я целую Элиаса в лоб и не спешу отстраняться – пусть запомнит, что я рядом. Если бы я мог вытащить из его головы кошмары, которые ему из-за меня снятся, я бы с радостью это сделал. Еще несколько минут я сижу на кровати Элиаса, наблюдая, как он засыпает, а когда мне кажется, что он провалился в сон, я аккуратно встаю и иду к двери.

Но у порога меня настигает тихий голос, идущий как будто из страны снов:

– Ты был таким счастливым в Блуми… Я поэтому туда захотел. Чтобы мы были счастливыми вместе.