– Ты, конечно, сделаешь аборт! – сказал Малькольм тоном, который должен был быть твердым, но звучал скорее панически. – Ты же с этим согласна, не так ли?

Вивьен мрачно кивнула. Она давно думала, что невозможно завести еще одного ребенка. Тем более от этого молодого парня, который сам был почти ребенком.

– Я поговорил со своей бабушкой, – облегченно продолжал он. – Роза смотрит на это так же. Она говорит, что ты должна от этого избавиться.

Вивьен застонала. Эта навязчивая дама, вмешивающаяся в ее жизнь без спроса, вызывала у нее только желание все бросить. Роза, эта высокомерная представительница высшего класса, всегда давала Вивьен почувствовать, что она о ней думает, а именно – ничего. Что и неудивительно, поскольку она отнимала у старой дамы ее юного принца, с которым она так долго жила в почти симбиотических отношениях. Те факты, что Вивьен была значительно старше Малькольма и, кроме того, учительницей, да еще и женщиной с сильной волей, только делали ее более большей угрозой для Розы.

Да и мать Вивьен, Дора, по-прежнему терпеть не могла Малькольма и считала, что ее дочь заслуживает лучшего, чем этот грубый, неуважительный авантюрист, который постоянно был на мели. Всезнайка без намека на порядочность. Нет, ребенок от такого – этого Дора не могла себе представить.

– Послушай сначала, – поспешил сказать Малькольм. – Роза дала на это деньги и все организовала. Ты вообще знаешь, сколько стоит аборт? Ты должна быть благодарна.

В качестве доказательства он вытащил пачку фунтов из своей вощеной куртки и помахал ими перед ее лицом. Даже для Розы, которая происходила из хорошей семьи, но теперь жила в социальном жилье, это была приличная сумма.

– Она нашла врача на Харли-стрит, – сказал Малькольм, – который избавляется от детей в своем кабинете после работы. Он не дешев, но это безопасно. Нам не придется идти к какому-нибудь шарлатану.

Вивьен надула щеки. Мысль об аборте расстраивала ее, она вообще не хотела ничего подобного слышать. Она положила руку на живот.

– Как скоро мы можем записаться на прием? – спросила она.

– У нас уже есть запись. В пятницу. Через четыре дня.

Она предпочла бы покончить с этим прямо сейчас. Четыре дня – это долгое время для размышлений.

Для Малькольма, однако, казалось, что дело решено. Он встал и оставил ее одну, чтобы готовиться к своей первой публичной выставке.

Это было так типично для Малькольма. Его интересовало только его искусство. Все остальное просто не имело для него значения. Разве он не понимал, какое серьезное решение она сейчас принимала? Это он хотел ее в качестве партнерши и сразу же ревновал, когда другой мужчина даже просто смотрел на нее. Но в этой непростой ситуации он не потратил на нее ни единой мысли.

Может быть потому, что ему был всего двадцать один год, и он сам еще почти ребенок. Иногда она забывала, что он на пять лет младше ее. И ребенок просто не вписывался в его мечту стать художником. Маленькая семья означала обязательства и, прежде всего, отвлечение внимания от творчества. Поэтому он просто подавил мысли о ее беременности, как будто это его не касалось.

Чтобы проветрить голову, Вивьен прогуливалась по городу поздним вечером, пока не дошла до галереи на Кингли-стрит, где должна была состояться выставка Малькольма. Она просто скажет привет, решила она, и снова исчезнет. Но когда она вошла в помещение, ее внимание сразу же захватила гигантская инсталляция, заполнявшая все внутреннее пространство. Огромные рулоны промышленного гофрированного картона были выстроены в лабиринт, который проходил через первый этаж и подвал галереи.

В коридорах было темно, играла музыка, то и дело вспыхивал свет. Вместе с другими посетителями она бродила по тупикам и пустым комнатам. За стенами из гофрированного картона она слышала, как другие посетители все больше паниковали. Некоторые пытались выбраться силой, ломая стены. Это было страшно. По-видимому, предполагалось, что у посетителей возникнет клаустрофобия. Вивьен тоже чувствовала, как в ней нарастает беспокойство, пока, к счастью, она не нашла выход самостоятельно и не смогла наблюдать за зрелищем снаружи.

Она расположилась неподалеку от сооружения. Лабиринт был тревожным, подавляющим и все же каким-то детским. Просто типичный Малькольм.

Она заметила его снаружи, где он разговаривал с несколькими посетителями и пытался объяснить концепцию инсталляции. Возможно, эта выставка была просто слишком похожа на него самого, подумала она – гениальная, но обременительная для других? Креативная и радикальная, но при этом сложная для понимания посторонними. В основном, он был замечательным художником и интересным человеком.

Может быть, подумала она, положив руку на живот, я смогу влюбиться в него?

В пятницу утром Малькольм забрал ее на машине Гордона, чтобы отвезти на Харли-стрит. Вивьен была погружена в свои мысли, пока он говорил и говорил. О своем презрении к хиппи и надвигающемся возрождении рок-н-ролла, которое было очевидно во второй волне молодежной субкультуры Teddy Boys (Тедди бои), модном возрождении движения пятидесятых годов.

О концепции рока и его трансформации в этом десятилетии, которые он считал достойными восхищения и подлинными.

Как будто они собирались на воскресную прогулку. Как будто он забыл, куда они ехали. Он рассказывал о пластинках, которые купил на Портобелло-роуд, о джинсах с заклепками и кожаных куртках и о том, как он хотел заработать на этом деньги на лондонских рынках. Как это часто бывало, все вращалось вокруг него и его идей.

Они добрались до Харли-стрит с ее грязными лепными фасадами и многоэтажными жилыми домами, и Малькольм припарковал машину на краю тротуара. Молча они направились к кабинету врача, пока Вивьен резко не остановилась на ступеньках перед входом, ухватившись за чугунные перила, и не посмотрела на фасад. «Что ты здесь делаешь?» – пронзил ее голову вопрос.

– Что случилось, Вив? – спросил он. – Ну же. Мы опаздываем.

Она посмотрела на Малькольма. Он великий человек, подумала она, несмотря на все свои слабости. Я, должно быть, сошла с ума, если думаю, что смогу найти более умного и креативного мужчину в качестве отца для своего ребенка.

Совершает ли она огромную ошибку? Будет ли она жалеть об этом позже? Она должна была принять это решение здесь и сейчас, и сделать это в одиночку. Потому что, как бы сильно она ни хотела иметь рядом с собой внимательного и чуткого партнера, она знала, что Малькольм никогда не сможет взять на себя эту роль.

– Дай мне деньги, – потребовала она от него.

Он вытащил пачку фунтов и протянул ей. Было неправильно держать в руке столько денег. Эта пачка грязной бумаги была эквивалентом ее аборта. Она положила ее в карман куртки.

– Я не собираюсь туда заходить, – объявила она.

Малькольм недоверчиво уставился на нее.

– Это мое последнее слово, – добавила она.

Не обращая на него больше внимания, она резко развернулась и зашагала по улице.

– Вивьен! Подожди!

Это казалось ей правильным. Она почувствовала, как у нее отлегло от сердца.

Малькольм побежал за ней, наконец догнал ее.

– Ты что, с ума сошла? Вернись. Ты же не хочешь ребенка!

Нет, она хотела, и от него. Она была убеждена, что сможет полюбить этого человека, несмотря на все его слабости и недостатки.

– Вивьен, пожалуйста, – умолял он, а когда она не отреагировала, в панике закричал: «Я не собираюсь заботиться о ребенке!»

Какая странная угроза. Ей и без того было трудно представить его любящим заботливым отцом.

– Ты слышишь меня, Вивьен? Я не собираюсь брать на себя ответственность! Я не буду отцом!

Он звучал как загнанный в ловушку зверь. Ей почти стало его жаль.

Но она решительно продолжала идти, мимо садов Кавендиш-сквер, откуда была видна станция метро Оксфорд-Серкус, и дальше по Бонд-стрит с ее дорогими и изысканными бутиками. Малькольм тревожно торопился за ней, но она не обращала на него внимания.

Проходя мимо, она смотрела в витрины магазинов, пока не увидела элегантное пальто, которое сразу же ей понравилось. Не раздумывая, она бросилась в магазин, чтобы примерить его. Смущенная продавщица подошла к ней, затем Малькольм запыхавшись ворвался в дверь.

«Вивьен, какого черта?» – закричал Малькольм.

Продавщица растерянно перевела взгляд с Вивьен на Малькольма и обратно. По – видимому, она хотела что-то сказать, чтобы взять ситуацию под контроль, но Вивьен прервала ее: «Я беру его».

Она решительно подошла к кассе и положила пачку денег на стол.

«Сдачи не надо, – сказала она. – Я сразу же надену его».

Малькольм потерял дар речи от изумления. Его рот образовал букву «О» – красный круг на его бледном лице. На этот раз именно она кивнула ему, как будто они только что завершили деловую сделку.

«Передай привет своей бабушке!» – сказала она.

В этот момент она мало жалела Малькольма, потому что делала именно то, что он всегда проповедовал: порви с ожиданиями, будь радикальным. И, по-видимому, он научил ее этому, поскольку, столкнувшись сам с такой анархией в ее лице, он не смог ничего, кроме как начать смеяться во все горло.

Вивьен работала до самого последнего момента перед родами. Хотя у нее уже было две недели перенашивания, она ходила в школу и продавала украшения на рынке по выходным. После первоначального шока Малькольм возобновил свою обычную жизнь. Он занимался художественными проектами, проводил дни с друзьями и делал вид, что беременность Вивьен – это не то, что его каким-либо образом касается. И поскольку их сексуальная жизнь с самого начала имела спорадический характер, а их партнерство в большей степени определялось процессом интеллектуальной стимуляции, Вивьен почти не замечала отсутствия физической любви в ходе ее прогрессирующей беременности.

Они избегали темы семьи, никогда не говорили об общем ребенке, а рассуждали только на те темы, которые волновали их обоих в аспекте творческого взаимодействия, – мода, искусство и музыка.

Малькольм, который хотел заработать деньги на модном образе Тедди бои, арендовал склад, где хранил товары, чтобы позже продавать их на рынках. Это были одежда, пластинки и аксессуары – все, что он мог достать. Тедди бои уже выступали против ограничений английского послевоенного общества в пятидесятых годах и всегда были тесно связаны с рок-н-роллом, и теперь они переживали возрождение, особенно в моде. В дополнение к обязательной прическе Элвиса в стиле «кок», типичными для их стиля стали пиджаки длиной до колен, так называемые драпы, в сочетании с узкими бархатными брюками и криперами.

Многие из тедов происходили из рабочего класса, но своим чрезвычайно ухоженным внешним видом и хорошими манерами они сознательно дистанцировались от него.

Малькольму нравился стиль Teddy Boys, и он создал с его помощью дополнительный источник дохода. Вивьен и он управляли довольно успешным по продажам прилавком на рынке в Брикстоне, где они реализовывали складские запасы. Вместе они быстро создали довольно обширную клиентуру.

Брак для Малькольма был невозможен, потому что тогда ему, в первую очередь, пришлось бы заботиться о своем содержании: никакой социальной помощи, никаких стипендий, никаких финансовых льгот. Все это работало только до тех пор, пока он был неженатым студентом. Так что все оставалось по-прежнему – Вивьен это больше не беспокоило, она в принципе не была убеждена в концепции брака.

Она работала круглые сутки, чтобы пополнить свой скудный бюджет, пока одним холодным днем в ноябре 1967 года не осталась одна на Портобелло-роуд и у нее не начались родовые схватки. Малькольм был с кем-то из своих друзей, и прежде чем Вивьен отправилась в больницу, она попросила продавщицу в соседнем ларьке сообщить ему. Женщина взяла Вивьен за руку, сжала ее и пообещала позаботиться об этом.

Малькольм так и не появился ни в этот день, ни на следующий… Вивьен родила здорового сына одна. Одна она держала своего маленького мальчика на руках, переполненная радостью и после родов, и следующей ночью. Одна она наблюдала, как он засыпает у нее на груди, не испытывая никаких сомнений в своей безусловной любви к этому малышу.

После изнурительных родов она была совершенно истощена. Вивьен чувствовала усталость последних недель и месяцев, и врачи решили оставить ее на некоторое время в больнице. Только на шестой день в ее палате появился Малькольм.

Холодный фронт тем временем пронесся над Лондоном, метель окутала буквально весь город. И тут внезапно появился он, войдя в больничную палату в тяжелом твидовом пальто, с заснеженными плечами. Медсестра, которая ухаживала за Вивьен, моментально оценила ситуацию, встала перед ним и рявкнула: «Где вы были? Вы, должно быть, дальнобойщик?»

Малькольм спокойно взъерошил волосы, вытряхивая из них снег, и пробормотал: «Что-то вроде этого».

Сестра бросила на него злобный взгляд, презрительно фыркнула и вышла из палаты, не сказав больше ни слова.

Малькольм подождал, пока она уйдет. Затем смущенно улыбнулся Вивьен и сел на край ее кровати, снежинки на шотландском твиде медленно начинали таять. Она не злилась на него, скорее наоборот. С ее чудесным сыном на руках она почувствовала такую сильную любовь к Малькольму, какой никогда к нему не испытывала. Его ошибки и слабости больше не беспокоили ее, она не хотела другого мужчину, кроме Малькольма, отца ее идеального мальчика.

Он взглянул на своего сына, затих и взял Вивьен за руку. Она не могла понять его взгляд.

– Мы назовем его Джозефом, – объявил он. – Джозеф Фердинанд, в честь картины Веласкеса «Портрет Фернандо де Вальдес-и-Льяноса» в Национальной галерее.

– Джо? Почему бы и нет, мне нравится.

– А фамилию возьмем португальскую – Корре, в честь моей бабушки Роуз.

«Той самой, что достала деньги на аборт», – мысленно добавила Вивьен. Но имя было не хуже любого другого, и ей нравилось, что Малькольм настолько принял своего сына, что даже захотел дать ему имя. Это был хороший старт для их совместного будущего.

– Это пальто я не узнаю, – мягко сказала она.

– А, это? Купил по дороге сюда в секонд-хенде на Воксхолл-Бридж-роуд.

– Традиционная шотландская ткань. Необычно.

– Твид, да… Слушай, Вивьен, я нашел нам квартиру. В доходном доме Этберта на Хакфорд-роуд, там мы сможем жить. Роуз помогла мне ее найти.

Дом для нее и двух сыновей? Она такого не ожидала. Неужели он хочет жить с ней и своим сыном как семья?

Она заглянула ему в глаза. Впервые ей показалось, что в них нет ни страха, ни ироничной отстраненности – только спокойствие и уверенность. Его улыбка была полна нежности. Он ласково провел рукой по ее ладони.

Но затем, словно желая разрушить эту неожиданную близость, он сказал:

– Но за детьми я ухаживать не буду, надеюсь, ты это понимаешь!