Вскоре после этого Вивьен посетила Гэри Несса, на этот раз в Париже, где он до недавнего времени имел квартиру. Этот город ему просто больше подходил, как говорил он, а Лондон во многих отношениях был некультурным. Уроженец Канады был примерно на десять лет старше ее, зарабатывал на жизнь портретной живописью и чаще всего был совершенно разорен. Поэтому ему пришлось съехать со своей парижской мансардной квартиры некоторое время назад, но он возвращался в город, так часто, как только мог. Она посетила его в отеле, где он сидел на диване и курил Gitanes.

Вивьен не могла не заметить, как хорошо он выглядит, как изящно сидит перед ней, как изысканно держит сигарету и читает свой журнал. Своим ухоженным внешним видом и стильной одеждой он демонстрировал свою решимость всегда встречать нехватку денег с достоинством.

– «Вествуд – самый горячий дизайнер нового облика», – процитировал он журнал и одобрительно поднял бровь. – И это в Women’s Wear Daily. Очень влиятельный в США журнал. Я даже не подозревал, что они пришлют кого-нибудь на твое шоу.

– Кто только там не был! И покупатели выстроились в очередь, представь себе. Крупные универмаги, заинтересованные в коллекции. Я никогда ничего подобного не видела. У нас не было столько товара, чтобы мы могли удовлетворить спрос каждого.

После первоначальных споров пресса и ритейлеры пришли к соглашению, что шоу было просто-таки провидческим. Все, кто был в Олимпии в тот вечер, стали свидетелями модной революции. О лейбле McLaren & Westwood еще часто будут слышать. Даже Лиз Тилберис из британского Vogue, которая по-прежнему считала «…ужасным представление и сам поход в этот очаг панка, эту «пещеру», где разбивались окна…», – как она сказала в интервью, теперь видели в «Конце света».

– Показ мод, очевидно, был полным успехом, Вивьен.

– Я знала, что однажды так и будет. Я всегда говорила себе, что хочу делать платья, в которых нужно двигаться по-другому. В которых нельзя спрятаться. Я хочу, чтобы женщины двигались прямо и достойно, чтобы они излучали силу правительницы, когда утром садятся в метро по дороге на работу. Они должны сиять в своей женственности и чувственности, но быть свободными от сексуализированного взгляда. В моих платьях нужно двигаться так, как будто тебе принадлежит улица. Я знала, что однажды добьюсь этим успеха!

– Одежда делает людей. Так было всегда.

– Да, Гэри, я действительно в это верю. И почему бы каждой женщине не захотеть ходить везде, как богине, независимо от того, с какими физическими преимуществами и недостатками она родилась? Почему бы и нет?

Он улыбнулся.

– И что ты планируешь дальше?

– Боже мой, вторая коллекция почти готова. Если ты хочешь играть в этом модном театре, тебе нужно два шоу каждый год. Это большая работа.

– Расскажи мне об осенней коллекции.

– В ней снова будут пиратские элементы, но мы развили ее дальше. На нее повлияла мода и раскраска тела коренного населения Америки. И у Малькольма уже есть идеи для весенней коллекции. Ностальгия по грязи, вот как она должна называться. Ты знаешь, из французского, Nostalgie de la boue, тоска по канаве. Она должна быть более грубой, улица возвращается, но не как в панке, а в образе эксплуатируемого населения с юга. Там лежат корни культуры, с коричневыми и серыми оттенками, с пышными юбками и куртками из овчин с перевернутыми швами, натуральными материалами, и все это унисекс. Одежда делает людей, не так ли? Мы подносим людям зеркало. Мы выносим на подиум истоки коренных народов. Разве это не захватывающе?

Гэри очень хотел знать, какие фасоны она планирует, потому что к ее первой коллекции он был немного причастен. Именно его знания по истории искусства всегда помогали Вивьен, когда она заходила в тупик.

– Тициан и Вермеер открыли мне глаза, Гэри. Ничто не могло лучше приблизить меня к моде того времени, чем их картины.

– Тебе следует посетить Собрание Уоллеса[7] в Лондоне, это самая изысканная коллекция произведений искусства 18 века в Англии. О, там так много всего можно открыть! Я все еще считаю, что современное искусство – это противоречие в себе. Разве ты тоже не считаешь, что искусство с 1950 года больше ничего нового не произвело?

– Жаль, что я не знаю больше обо всем этом, Гэри. Я часто чувствую себя такой глупой и провинциальной.

Он резко втянул воздух. Обвинение в провинциальности часто исходило от Малькольма, который высмеивал ее происхождение и акцент Дербишира, выставляя ее на посмешище перед другими.

– Я никогда больше не хочу этого от тебя слышать, – строго сказал он. – Ты научилась шить. Ты также можешь приблизиться к золотому веку культуры. Твой акцент звучит прекрасно, и он никак не связан с тем, насколько интересен и важен твой взгляд на мир.

Он вытащил несколько своих книг по искусству, которые ему удалось раздобыть для нее.

– Тебе следует прочитать «Оливковое дерево» Олдоса Хаксли, – вдруг сказал он, когда его взгляд упал на книгу на журнальном столике. – И что-нибудь из Бертрана Рассела. Это единственные интеллектуальные мыслители 20-го века. Об остальном можешь забыть.

А затем его охватило воодушевление от Шопена и Равеля. Вивьен знала это от Малькольма, еще со времен его учебы в художественном колледже, что эти скачки в теориях и идеях были чрезвычайно занимательны. Только за Гэри стояло больше, чем просто пустые слова. Когда она позже ехала на пароме в Дувр, Вивьен углубилась в путеводитель по искусству, а в поезде в Лондон она жадно читала культурную историю Франции 18 века, от абсолютизма до Французской революции. Она не могла насытиться миром искусства, который постепенно открывался ей. Если бы она только училась тогда! В Найтингейл Лейн, она обнаружила, что Малькольма дома нет. Квартира, как это часто бывало в последнее время, была холодной и пустой. Его не было, судя по грязной посуде в раковине, уже несколько дней. Но она не почувствовала разочарования, скорее облегчение.

На этот раз она смогла спокойно прийти в себя после дороги, рассортировать свои книги, немного почитать и расслабиться. Они не будут сегодня ссориться, как это часто бывало, когда она приходила домой. Он выплескивал на нее свои накопившиеся эмоции, пока не впадал в приступ ярости и не говорил что-то настолько обидное, что она начинала плакать. Теперь она почти верила, что он не может выйти из дома, пока не доведет ее до слез. Когда утром дома были Джо и Бен, она заставляла себя плакать как можно быстрее, только чтобы бушующий Малькольм наконец исчез и оставил ее в покое. Как только этот совершенно излишний ритуал заканчивался, она могла перевести дух и вытирала глаза, чтобы начать рабочий день.

Уже несколько недель у Малькольма была любовница. Студентка художественного колледжа, которая могла по возрасту быть его дочерью. Ее звали Андреа, и Вивьен была уверена, что он с ней спит. Это был не первый его роман, и это был не первый раз, когда он уезжал из Найтингейл Лейн. Через некоторое время он вернется, как делал это всегда, и в этом она была абсолютно уверена. Он пропагандировал открытые отношения и всегда следовал этому. Сама она не была так уверена в легкости ощущений от существования другой женщины, она чувствовала, как сильно это ранит ее, даже если Малькольм считал это ограниченным и консервативным.

Это было отчаянно тяжело. Каким она была примером, при всем том, что позволяла ему делать, для своих детей, для других женщин? Как часто она задавалась вопросом, не стоит ли ей бросить его. Но она не могла заставить себя сделать это.

Трудное детство Малькольма сделало его тем манипулятивным взрослым, которым он стал. Глубоко внутри себя он нес много ран. Ей было трудно винить его, ведь он сам был жертвой обстоятельств. Кроме того, они идеально функционировали как команда дизайнеров. Он был ее другом и партнером, ее наставником, а также ее вдохновителем. За это она любила его безоговорочно.

Прошло уже некоторое время после ее возвращения из Парижа, когда он наконец появился, якобы для того, чтобы что-то взять из квартиры. Едва они встретились, как началась ссора. Это была всегда одна и та же песня: в лучшем случае она годится только в качестве швеи, без него она ничто. В дизайн она вносит максимум пять процентов. Она не может даже выбрать цвет ремня, если он не укажет направление. Кроме того, она не умеет обращаться с деньгами. Магазин почти ничего не приносит, и это только ее вина. Вивьен готовилась к долгой ссоре, которая закончится ее слезами, но на этот раз все было иначе. Он остановился. Спокойно и решительно сказал, что хочет расстаться с ней.

– Из-за этой девочки-подростка? – недоверчиво спросила она.

– Ее зовут Андреа.

Вивьен фыркнула.

– Я не чувствую себя осуждаемым ею, – сказал он. – Она принимает меня таким, какой я есть. Она отдает себя мне. И не хочет постоянно ссориться.

Вивьен ошеломленно уставилась на него.

– Ты хочешь сказать, что я тебя не принимаю таким, какой ты есть? Что я сварливая?

– Ты учительница и всегда хочешь научить чему-то лучшему. Тебе постоянно что-то во мне не нравится.

– Это же шутка. Тебе ведь нужно сначала довести меня до слез, прежде чем ты сможешь покинуть дом.

– С Андреа я узнаю, что такое страсть. Она женщина, полная тайн. Она нежная и ласковая. Я хочу быть с ней.

– Мы принадлежим друг другу, Малкольм. Ты вернешься. Ты всегда возвращаешься.

Он не возразил, но это сделало ситуацию еще более жуткой. Казалось, он больше не был намерен ее унижать. Казалось, он был серьезен. В шоке она наблюдала, как он собирает свои вещи и молча покидает квартиру. Дверь с глухим стуком закрылась за ним, и Вивьен осталась одна. И на этот раз, сказал ей внутренний голос, она останется здесь одна на более длительный срок.