Итак, званый ужин в усадьбе Одли был снова отложен, так что мисс Алисии в который раз пришлось дожидаться возможности быть представленной Джорджу Толбойзу, молодому красавцу-вдовцу.

По правде, видимо, в ее нетерпеливом желании познакомиться с Джорджем было нечто нарочитое, но даже если бедняжка Алисия и рассчитывала хотя бы на мимолетную вспышку ревности со стороны своего кузена, то она вряд ли имела достаточно верное представление о душевных склонностях Роберта. Ленивый, привлекательный и ко всему равнодушный, этот молодой барристер принимал жизнь как нечто абсурдное, не имеющее к нему ни малейшего отношения, а потому и не заслуживающее сколько-нибудь серьезного внимания со стороны столь разумного и уравновешенного человека, каким он себя считал.

Его хорошенькая – пожалуй, несколько цыганского типа – кузина могла хоть по уши влюбляться в него и давать ему это понять как косвенно, типично по-женски, с помощью всевозможных намеков и недомолвок в течение всех трехсот шестидесяти пяти дней в году, так и прямо: например, дождавшись високосного года, двадцать девятого февраля подойти к нему и спросить: «Скажите, Роберт, вы хотите жениться на мне?» Весьма сомневаюсь, что в любом из этих случаев он вообще догадался бы, о чем идет речь.

А если б, к примеру, сам он влюбился бы в нее, то, как мне кажется, вряд ли сумел бы отличить нежную страсть от какого-либо иного беспокойства, вроде несварения желудка, и так бы и прожил до конца своих дней, не получив сколько-нибудь ясного представления о постигших его переживаниях.

Поэтому бедной Алисии не имело особого смысла в течение тех трех дней, что молодые люди провели в Эссексе, без конца гарцевать на своей прекрасной кобыле в окрестностях усадьбы, хоть и в отлично сшитом костюме для верховой езды и прелестной шапочке с пером, ибо она имела крайне малый шанс встретить здесь Роберта и его друга.

Ах, Алисия! Ваши прекрасные густые черные волосы (не имевшие абсолютно ничего общего с вечно растрепанными легкими кудрями леди Одли), красиво обнимавшие стройную загорелую шейку, ваши полураскрытые пунцовые губы, ваш прелестный носик (может быть, правда, не совсем идеальной формы, что называется, пуговкой), ваша нежная смуглая кожа и всегда готовый вспыхнуть еще ярче румянец на щеках, особенно когда вы случайно наталкивались на своего апатичного кузена, – весь ваш арсенал кокетства и врожденного очарования был растрачен понапрасну перед этим ленивцем. Вы, Алисия, могли бы с тем же успехом спокойно рисовать в прохладной студии, а не мучить свою породистую лошадку до полусмерти, гоняя ее под жаркими лучами полуденного солнца.

Следует отметить, что рыбная ловля – отнюдь не самое оживленное занятие; так что неудивительно, что уже через день после отъезда леди Одли оба приятеля – один, страдая от душевной боли, воспринимаемой им, впрочем, вполне спокойно, хоть она и мешала ему получать настоящее удовольствие от чего бы то ни было, а второй, рассматривая почти все удовольствия на свете лишь как помеху своему спокойствию и размеренной жизни, – заскучали в тени старых ив, раскинувшихся над ручьем.

– Знаешь, во время летних каникул Темпл, конечно, не самое веселое место, – проговорил как-то Роберт, – но, по-моему, он в целом все же лучше, чем здешние места; по крайней мере, табачных магазинов там хватает. – И он меланхолично затянулся отвратительной сигарой, купленной в местной гостинице.

Джордж Толбойз, согласившийся на поездку в Эссекс исключительно из-за собственной пассивности, никоим образом не был склонен возражать против их возвращения в Лондон.

– Я буду рад вернуться, Боб, – сказал он. – Мне хотелось бы ненадолго съездить в Саутхемптон: я ведь уже почти месяц не видел мальчика.

Он всегда называл сына «мальчик» и говорил о нем скорее с тоской и печалью, но не с надеждой. Видимо, мысли о сыне не приносили ему ни малейшего утешения. Он и сам говорил об этом, уверяя друга, что у него предчувствие, будто мальчик так никогда и не полюбит его; более того, ему вряд ли суждено дожить до той поры, когда маленький Джорджи станет мужчиной.

– Я человек совсем не романтического склада, Боб, – сказал как-то он, – и никогда, ни разу за всю мою жизнь, я не воспринял ни одной поэтической строчки иначе как игру словами и рифмами, но с тех пор, как умерла моя жена, меня не покидает чувство, будто я стою на длинной узкой полоске берега, позади меня громоздятся страшные утесы, а передо мной постепенно взбухает поток, готовый поглотить меня. И день ото дня он все ближе и ближе – этот черный безжалостный поток; он подкрадывается не спеша, и ледяные воды его сомкнутся над моей головой тогда, когда я менее всего готов буду к столь драматическому концу.

Роберт Одли в молчаливом изумлении уставился на друга и после долгой паузы мрачно изрек:

– Джордж Толбойз, мне было бы понятно твое состояние, если бы ты все это время поглощал слишком тяжелую пищу. Пожалуй, холодная свинина на ужин, да еще недожаренная, могла бы спровоцировать что-то подобное… Знаешь, мой дорогой, тебе просто нужно переменить атмосферу: тебе нужны освежающие сквозняки Темпла; тебе нужно развеяться на Флит-стрит… Впрочем, постой, постой! – воскликнул он. – Я догадался! Ты ведь курил сигары, купленные у нашего друга, владельца этой гостиницы? Ну так в них все и дело!

Итак, решение было принято окончательно, и друзья решили на следующее же утро покинуть Эссекс. Часа через полтора после этого разговора они вышли на прогулку и повстречали Алисию Одли верхом на очаровательной лошадке. Юная леди была весьма удивлена и разочарована, услышав об их скором отъезде, однако притворилась, будто эта новость ей совершенно безразлична.

– Уж очень быстро вам надоедает у нас в Одли, Роберт, – небрежно бросила она. – Разумеется, здесь у вас нет того достойного общества, что ждет вас в Лондоне, а ваша провинциальная родня…

– А еще меня в Лондоне ждет отличный табак! – пробормотал Роберт. – Одли, разумеется, – славное тихое местечко, но когда приходится вместо табака курить сушеные капустные листья, Алисия, то знаете ли…

– Так вы действительно решили ехать завтра утром?

– Да, экспрессом в десять пятьдесят.

– Значит, леди Одли так и не представится возможность познакомиться с мистером Толбойзом, ну а мистеру Толбойзу не удастся поглядеть на самую хорошенькую женщину Эссекса.

– Видимо, это так, – подтвердил Джордж.

– Впрочем, самой хорошенькой женщине Эссекса вряд ли удалось бы добиться успеха у нашего дорогого Джорджа, – заметил Роберт. – Сердце его пребывает теперь в Саутхемптоне: там у него очаровательный кудрявый малыш ростом чуть повыше моего колена; он называет отца «большой дядя» и вечно клянчит у него сладости.

– Я как раз собиралась написать мачехе с вечерней почтой, – сказала Алисия. – Она прислала мне письмо, в котором спрашивает, как долго еще вы намереваетесь пробыть в здешних краях и есть ли у нее возможность успеть принять вас у себя до вашего отъезда.

При этих словах мисс Одли извлекла из кармана письмо – прелестное, точно послание феи, на полупрозрачной тончайшей бумаге розового цвета.

– В постскриптуме она добавляет: «О, капризная и забывчивая Алисия, соблаговолите, пожалуйста, ответить незамедлительно на мой вопрос относительно мистера Одли и его друга!»

– Ах, какой прелестный почерк! – воскликнул Роберт, глядя, как кузина складывает письмо.

– Да, почерк дивный. Взгляните, Роберт, если хотите. – Она вложила письмецо ему в руку, и он несколько минут лениво рассматривал его, Алисия же непрерывно оглаживала свою грациозную гнедую лошадку, от нетерпения пританцовывавшую на месте.

– Сейчас, сейчас, Атланта, погоди немного. Боб, верните, пожалуйста, письмо – мне пора.

– Да, это, безусловно, написано одной из самых прелестных и кокетливых дамских ручек на свете! Знаете, Алисия, я никогда особенно не доверял тем хитрецам, что за приличное вознаграждение готовы сообщить вам все о человеке по одной лишь надписи на конверте, однако, даю слово, если б я даже никогда не видел вашей мачехи, то всего по одному этому письму понял бы, что она собой представляет. Да, здесь присутствует все – и легкие золотистые локоны, рассыпающиеся по плечам, и тонкие брови, и очаровательный прямой носик, и детски-обворожительная улыбка; решительно обо всем легко догадаться по этим грациозным небрежным росчеркам! Посмотри-ка, Джордж!

Однако, как всегда рассеянный и мрачноватый, Джордж Толбойз уже прошел дальше по дороге и поджидал там Роберта, постукивая тросточкой по просяным метелкам.

– Ладно, неважно, – нетерпеливо произнесла Алисия, которую раздражало столь пристальное внимание к письмецу леди Одли. – Дайте же мне письмо, и я распрощаюсь с вами: девятый час, я должна успеть до отправки вечерней почты. До свидания, Роберт; прощайте, мистер Толбойз! Приятного вам путешествия!

Гнедая кобылка помчалась галопом, и мисс Одли скрылась из виду прежде, чем гнев и гордость выжали из ее прекрасных глаз две крупные слезы, повисшие на ресницах.

– Ну вот, один-единственный кузен, – воскликнула она возмущенно, – ближайший мой родственник после папы, но даже он обращает на меня внимания не больше, чем на собаку!

И все же, по причине неудачно сложившихся обстоятельств, друзьям так и не удалось уехать из Одли экспрессом в десять пятьдесят утра. Дело в том, что молодой барристер проснулся с такой головной болью, что сразу попросил Джорджа, во-первых, принести ему чашку зеленого чая – самого крепкого, какой только можно здесь приготовить, а во-вторых, любезно отложить их отъезд на день, Джордж, конечно же, согласился, и Роберт Одли всю первую половину дня провалялся в комнате с задернутыми занавесками, развлекаясь газетой пятидневной давности.

– А все из-за этих сигар, Джордж, – повторял снова и снова несчастный Роберт. – Давай как-нибудь так выберемся отсюда, чтобы мне не попался на глаза хозяин нашей гостиницы, не то я за себя не ручаюсь.

К счастью для Роберта, кровопролития не случилось, так как в тот день в Челмсфорде была ярмарка, и заслуживающий страшной кары хозяин гостиницы отправился туда закупать припасы – среди прочих, возможно, предусматривался и новый запас тех самых сигар, действие которых оказалось столь губительным для Роберта.

Молодые люди проскучали и глупейшим образом пробездельничали весь день, и, когда уже совсем вечерело, Роберт предложил все-таки прогуляться к усадьбе Одли и попросить Алисию показать им дом.

– Знаешь, Джордж, это поможет нам как-то убить пару часов; к тому же было бы жаль, если б ты уехал из Одли, так и не осмотрев этот старый дом – клянусь, он вполне того заслуживает.

Когда они, срезая путь и двигаясь прямо через луг, перелезли через ограду и оказались на аллее, ведущей к арке ворот, солнце уже почти село. Закат был багровый, какой-то зловещий, и в воздухе повисла мертвая тишина; даже птицы не пели своих вечерних песен, предоставив сцену громко квакавшим лягушкам. Несмотря на тишину и полное отсутствие ветерка, листва на деревьях все же слегка шелестела – тем зловещим, похожим на шепот шелестом, который, казалось, возникает не в силу движения воздушных масс, но скорее похож на нервную дрожь, охватывающую чуткие ветви в преддверии бури. Вечно сломанные часы, не ведавшие о существовании иных промежуточных делений, кроме самых крупных, показывали семь, тогда как молодые люди вошли в парк уже где-то около восьми.

Алисия как раз прогуливалась по липовой аллее, где ежесекундно срывался с ветвей и медленно падал на землю темно-зеленый листок.

Как ни странно, Джордж Толбойз, крайне редко обращавший внимание на подобные вещи, вдруг проявил повышенный интерес к старинному парку.

– Этой аллее следовало бы вести к кладбищу, – заявил он. – Сколь мирно спали бы усопшие в этой угрюмой тени! Как бы мне хотелось, чтобы церковное кладбище в Вентноре походило на этот старый сад!

Когда они дошли до старого колодца, Алисия поведала им одно древнее предание – из тех мрачных историй, что вечно рассказывают о старинных усадьбах, будто прошлое связано исключительно с темными преступлениями и горем.

– Мы бы хотели осмотреть дом, пока не стемнело, Алисия, – прервал ее Роберт.

– В таком случае надо поторопиться, – ответила она, – идемте скорее. – И провела их прямо через французское, от пола до потолка, окно прямо в библиотеку, а из нее – в холл.

Там они встретились с бледнолицей горничной, которая лишь молча взглянула на молодых людей из-под белесых ресниц.

Они уже ступили на лестницу, когда Алисия вдруг обернулась и заговорила с девушкой:

– Фиби, в гостиной леди Одли все в порядке? После осмотра парадного зала я бы хотела показать своим гостям ее покои.

– Да, мисс, но дверь в ее гостиную заперта; скорее всего, миледи увезла ключи с собой в Лондон.

– Она взяла с собой ключи? Невероятно! – воскликнула Алисия.

– Да, мисс Алисия, я думаю, что это так. Их нигде нет, хотя обычно они торчали в двери.

– Ну вот, пожалуйста! – возмутилась Алисия. – Очень на нее похоже. Леди Одли снова вбила себе в голову очередную глупость! Уверена, что она боялась, как бы кто-нибудь из нас не забрался к ней в спальню и не принялся рыться в ее вещах и драгоценностях! Однако же ее выходка крайне неприятна. Лучшие наши картины висят как раз в ее теперешней гостиной. Там же находится и ее собственный портрет. Он, правда, не закончен, однако обнаруживает поразительное сходство с оригиналом.

– О, ее портрет! – воскликнул Роберт Одли. – Я бы все отдал, чтобы посмотреть на него. Я ведь, к сожалению, видел ее лишь мельком. А нельзя ли каким-то иным путем попасть в эту гостиную, дорогая Алисия?

– Другим путем?

– Ну да, может быть, через потайную дверь или какой-нибудь коридор?

Алисия только головой покачала и повела их по коридору, где висели портреты семейства Одли; потом продемонстрировала им зал с замечательными гобеленами; в сумеречном свете фигуры на поблекших коврах выглядели угрожающе.

– Вон тот малый с боевым топором, похоже, готов раскроить нашему Джорджу голову, – пошутил Роберт, указывая на изображение весьма свирепого на вид воина, вздетая рука которого как раз находилась над головой Джорджа Толбойза. – Идемте лучше отсюда, Алисия. Мне кажется, что здесь либо слишком сыро, либо водятся привидения. Вообще-то, я считаю, что все призраки заводятся от сырости. Скажем, спите вы на влажных простынях и, разумеется, вскакиваете в холодном поту среди ночи, потому что вам явилась дама в костюме эпохи Георга Первого. Ну, допустим, старая леди – явно результат несварения желудка, а вот холодный пот – это уж точно из-за мокрых простыней!

В зале уже зажгли свечи, ибо здесь не признавали новомодных светильников. Сэр Майкл всему предпочитал добротные толстые восковые свечи в массивных серебряных подсвечниках.

В гостиной смотреть было почти нечего, и Джорджу Толбойзу вскоре наскучило разглядывать хоть и красивую, но вполне современную мебель да несколько портретов кисти членов Академии художеств.

– А нет ли тут в доме какого-нибудь потайного хода, ведущего из старого дубового буфета, или чего-нибудь в этом роде? – снова спросил Роберт у Алисии.

– Ах, ну конечно же! – воскликнула та с горячностью, даже несколько испугавшей ее кузена. – Ну разумеется! Как же я раньше не сообразила? Вот глупая!

– Ну почему же глупая…

– Потому что забыла! Но если вы не против поползать на четвереньках, то можно было бы осмотреть и апартаменты миледи, ибо тот потайной ход ведет как раз в ее гардеробную. По-моему, она и не подозревает о его существовании. Можно себе представить, какой переполох она подняла бы, если б однажды вечером, когда она сидит перед зеркалом и горничная причесывает ее перед сном или готовит к выезду на поздний ужин, из-под пола ее спальни появился бы взломщик в черном и с потайным фонарем в руках!

– Ну что, Джордж, попробуем? – спросил друга мистер Одли.

– Если хочешь.

И Алисия повела их в комнату, ранее служившую ее детской. Теперь комнатой почти не пользовались, разве только в тех редких случаях, когда в доме собиралось слишком много гостей.

Следуя указаниям кузины, Роберт откинул край ковра, и в дубовом полу обнаружился потайной люк.

– А теперь послушайте меня внимательно, – сказала Алисия. – Вы должны отсюда спрыгнуть вниз – здесь фута четыре, не больше – и идти, сильно согнувшись, вперед, а потом свернуть налево; там вы упретесь в небольшую лесенку, ведущую к еще одному такому же люку; потом отодвинете засов и окажетесь прямо в гардеробной миледи – люк в полу прикрыт только небольшим персидским ковром, так что вы без труда сможете его приподнять. Не правда ли, довольно просто?

– Да, очень!

– Ну тогда в путь, да не забудьте свечи. Мистер Толбойз, следуйте за Робертом. Я даю вам двадцать минут на то, чтобы осмотреть картины – примерно по минуте на картину, а потом поспешите обратно.

Роберт с явной охотой, а Джордж, скорее подчиняясь желанию друга, нырнули в люк и уже через пять минут оказались среди элегантного беспорядка, царившего в гардеробной леди Одли.

Отправляясь в Лондон, она покинула дом в спешке, так что на мраморном столике выложены были почти все ее драгоценности. В комнате было нечем дышать из-за густого аромата духов – леди Одли плохо закрыла золоченые пробки флаконов. На маленьком бюро красовался совсем увядший букет цветов из здешней оранжереи. Два-три платья валялись прямо на полу, а отворенные дверцы платяного шкафа свидетельствовали о бесчисленных сокровищах, содержащихся там. Повсюду были разбросаны украшения, гребни из слоновой кости, дорогие фарфоровые безделушки… Джордж Толбойз взглянул на отражение в зеркале своей бородатой физиономии и длинной унылой фигуры и про себя удивился, насколько неуместным кажется здесь, среди этой легкомысленной роскоши, этого изысканного беспорядка.

Они прошли из гардеробной в спальню, а оттуда в ту самую восьмиугольную гостиную, где, как сказала Алисия, и находились штук двадцать ценнейших полотен, а также – портрет самой миледи.

Портрет стоял на мольберте посреди комнаты, прикрытый зеленым сукном. Художник намеревался изобразить леди Одли стоящей на фоне украшенных картинами стен. Боюсь, что художник этот был последователем прерафаэлитов, ибо более всего внимания уделил второстепенным деталям – ниспадающим локонам и тяжелым складкам розового бархатного платья миледи.

Сперва молодые люди осмотрели прочие картины, оставив напоследок возможность полюбоваться неоконченным портретом хозяйки дома.

Уже стемнело, и единственная свеча, которую держал Роберт, слабо освещала полотна. В широкое незанавешенное окно были видны бледные небеса, слабо окрашенные последним холодным отблеском вечерней зари. Ива за окном слегка шелестела – точно так же, как и деревья в парке, напряженно ожидавшие надвигающуюся грозу.

– Ну вот, любимые дядины белые кони, – пробормотал Роберт, останавливаясь перед полотном кисти Ваувермана, – а это «Спаситель» Пуссена. Ну хорошо! А теперь глянем-ка на портрет! – И он с торжественным видом повернулся к другу. – Дорогой Джордж, – молвил он, – у нас тут всего одна восковая свеча, а этого освещения совершенно недостаточно, чтобы как следует осмотреть портрет вдвоем, поэтому, если не возражаешь, давай смотреть по очереди; тем более что ужасно неприятно, когда кто-то торчит у тебя за спиной и из-за твоего плеча пытается рассмотреть полотно, когда ты и сам его как следует не успел увидеть.

Джордж, разумеется, согласился и отступил в сторону. Портрет леди Одли значил для него не более, чем прочие предметы этого бренного мира. Так что он спокойно отошел к окну и, уткнувшись лбом в стекло, стал смотреть куда-то в ночную тьму.

Когда же он обернулся, то обнаружил, что Роберт не только переставил мольберт так, чтобы было удобнее смотреть, но и уселся перед ним в кресло, наслаждаясь картиной с максимальным удобством.

Заметив, что Джордж смотрит на него, он вскочил:

– Ну, теперь твоя очередь.

Он отошел к окну, а Джордж уселся на его место, лицом к мольберту.

Да, художник, несомненно, был последователем прерафаэлитов! Никто, кроме них, не стал бы столь тщательно выписывать каждый волосок этих золотистых кудрей. Никто не стал бы в мельчайших деталях выписывать мельчайшие черточки прелестного, словно светящегося лица белокожей блондинки, и зловещий, сумрачный блеск ее темно-синих глаз. И никто, кроме последователей этой школы, не сумел бы заметить в изящном изгибе прелестных розовых губок нечто почти жестокое.

Портрет был одновременно и очень похож, и весьма отличен от оригинала: словно кто-то осветил лицо миледи ярким светом, позволившим рассмотреть в нем такие черты, которых ранее никто не замечал. Художник, безусловно, отлично владел кистью и цветом и, похоже, немало времени провел, копируя причудливых представителей средневекового бестиария, отчего рассудок его несколько помрачился, ибо и леди Одли на его полотне выглядела как красавица-ведьма, умело скрывающая свое злое нутро.

Складки розового бархатного платья миледи, выписанные с такой точностью, казались языками объявшего пламени, а светловолосая прелестная головка выглядывала будто из геенны огненной. И, если вдуматься, яркое платье, золотисто-красные отблески солнечного света у нее в волосах, сочные красные губы и окружавшие ее различные сверкающие предметы – все это усиливало странно неблагоприятное впечатление, которое производил этот портрет.

Но сколь бы странной ни казалась манера художника, сколь бы сильным ни было впечатление, которое способна была вызвать эта картина, все же вряд ли можно было лишь этим объяснить потрясение, которое явно испытал Джордж Толбойз, увидев портрет леди Одли. Он просидел перед мольбертом не менее четверти часа, не произнося ни слова и вперившись взглядом в полотно; правой рукой он изо всех сил вцепился в подлокотник кресла, а левая бессильно свешивалась вниз. В конце концов Роберт не выдержал и прервал это затянувшееся молчание:

– Джордж, ты, случайно, не уснул?

– Может быть.

– Тебя, наверное, продуло в том сыром зале, увешанном гобеленами! Ну конечно, вот и голос у тебя звучит хрипло, как у знаменитого ворона. Давай-ка, пошли отсюда.

Роберт Одли взял свечу и двинулся назад, Джордж следовал за ним молча и еще более погруженный в себя, чем обычно.

Алисию они нашли в детской, она терпеливо ждала их.

– Ну как? – спросила она тут же.

– Мы все отлично успели осмотреть, вот только портрет миледи мне не очень понравился, какой-то он странный…

– Да, вы правы, – кивнула Алисия, – и у меня на сей счет есть одна фантастическая теория. По-моему, настоящий художник под воздействием вдохновения способен за обычными явлениями увидеть нечто, совершенно недоступное обычному глазу. Нам вот никогда не доводилось видеть миледи такой, какая она на портрете, но я подозреваю, что она может быть и такой!

– Алисия! – взмолился Роберт. – Ну что вы, право! Ну нельзя же давать волю… глупым фантазиям!

– Но, послушайте, Роберт…

– Нет, Алисия, все это ерунда! Портрет – это портрет, а миледи – это миледи. Я лично именно так воспринимаю окружающее и совершенно не склонен ко всякой метафизике. И не пытайтесь переубедить меня!

Он еще несколько раз отверг попытки Алисии настоять на своем, причем даже с каким-то неподдельным ужасом позаимствовал у нее зонт – на тот случай, если в дороге их застанет гроза, – и покинул усадьбу, ведя за собой молчаливого и покорного Джорджа. К тому времени когда они подошли к воротам парка, единственная стрелка нелепых часов успела перескочить уже на девять. Они уже почти миновали ворота, когда им неожиданно пришлось отступить в сторону, пропуская мчавшийся экипаж.

То была одноколка, нанятая в деревне; в сумерках виден был прекрасный профиль леди Одли, сидевшей рядом с сэром Майклом. Она успела заметить две темные мужские фигуры на обочине и спросила:

– Это вы, садовник?

– Нет, дражайшая тетушка, – рассмеялся Роберт, – это ваш преданный племянник!

Однако миледи не склонна была продолжать разговор, и экипаж промчался к дверям дома, где удивленные слуги бросились встречать столь неожиданно вернувшихся хозяев.

– Сегодня ночью грозы, по-моему, все-таки не будет, – заявил баронет, задумчиво глядя в ночное небо, – но завтра с утра она непременно разразится.