Сэр Майкл ошибался: гроза и не подумала дожидаться утра, а разразилась примерно за полчаса до полуночи.

Громовые раскаты и сверкание молний Роберт Одли воспринимал с тем же хладнокровием, что и прочие превратности судьбы. Он возлежал в гостиной на диване и читал все ту же газету пятидневной давности, время от времени подкрепляясь глотком холодного пунша из высокого стакана, стоявшего перед ним. Однако на Джорджа Толбойза гроза оказала совершенно неожиданное воздействие. Роберт, увидев его бледное лицо и заметив, как напряженно он прислушивается к раскатам грома, стоя у окна и взирая на раздираемые вспышками голубых молний небеса, даже испугался.

– Джордж, – спросил он, не выдержав, – неужели ты боишься грозы?

– Нет, – кратко ответил тот.

– Вообще-то многие отважные герои молний побаивались. Вряд ли это даже и страхом можно назвать: видно, это у живых существ спрятано где-то внутри. Мне кажется, на тебя это действует именно так.

– Нет, я отнюдь не испуган.

– Но ты бы поглядел на себя! Бледный, измученный, глаза ввалились, и выражение лица такое, точно ты видишь перед собой привидение! Да нет же, ты просто не сознаешь, что тебе страшно.

– Уверяю тебя – ни капельки.

– Ну знаешь, ты, оказывается, не только молний боишься, но еще и злишься на себя из-за того, что испытываешь страх! А заодно и на меня – потому что я это заметил.

– Я предупреждаю тебя, Роберт: еще одно слово, и я тебя ударю! – И Джордж выскочил из комнаты, с такой силой хлопнув дверью, что весь дом содрогнулся. В эту самую минуту из иссиня-черных туч, низко нависших над землей, точно раскаленная железная крыша, наконец-то хлынули потоки дождя, поя измученную зноем землю. Но если Джордж Толбойз и боялся молний, то дождь, конечно же, его не страшил, ибо он выбежал на улицу и устремился к проезжей дороге, где и ходил под проливным дождем минут двадцать и только потом вернулся в гостиницу и поднялся к себе.

Роберт Одли поджидал его и не мог не заметить белого как мел лица Джорджа, его насквозь мокрой одежды и разметавшихся, прилипших к вискам волос.

– Ты собираешься лечь спать, Джордж? – спросил он.

– Но ты же не взял свечу.

– Она мне не нужна.

– Да ты только посмотри на себя, старина! С тебя же вода ручьем льет! Зачем только ты выскочил в такой ливень на улицу?

– Не приставай ко мне, Роберт. Я устал и хочу поскорее лечь.

– Может, выпьешь бренди с горячей водой, а?

Роберт Одли всеми силами старался помешать другу лечь в постель промокшим насквозь, однако Джордж так свирепо на него посмотрел и так решительно отодвинул его в сторону, направляясь к себе, что сделать было ничего нельзя, особенно когда вновь прозвучал его странно сдавленный голос, который Роберт уже слышал сегодня:

– Оставь меня в покое, пожалуйста. И вообще – держись от меня подальше, если можно.

Роберт все же двинулся следом за ним, но Джордж с такой силой захлопнул дверь своей комнаты прямо у него перед носом, что пришлось все-таки предоставить его самому себе и отступиться.

«Он, видно, разозлился, что я заметил его страх перед грозой», – решил Роберт, возвратившись к себе и спокойно укладываясь спать. Ему-то самому были глубоко безразличны и чудовищные раскаты грома, и сверкание молний, голубые вспышки которых заставляли сверкать бритвенный прибор в раскрытом несессере.

Гроза вскоре пронеслась, и утром, проснувшись, Роберт увидел в щель между белыми шторами ясное небо и яркое солнце.

Утро было прелестное – тихое, свежее, какие часто бывают после ночной грозы. Звонко распевали птицы, в полях поднимали после ночной схватки с бурей свои головы поникшие было колосья хлебов. Листья дикого винограда, которым была увита стена гостиницы, вздрагивали, роняя алмазные капли не успевшего испариться дождя.

Роберт Одли спустился и обнаружил, что Джордж уже сидит за столиком и собирается завтракать. Он был чрезвычайно бледен, однако спокоен и даже, пожалуй, оживлен чуть более обычного.

Они тепло пожали друг другу руки, и в рукопожатии Джорджа чувствовалось то же тепло и та же сердечность, что во времена их беспечной юности.

– Прости меня, Боб! – от всего сердца попросил он. – Прости. Я отвратительно вел себя прошлой ночью. Ты был абсолютно прав: гроза почему-то произвела на меня чрезвычайно сильное впечатление. Впрочем, она с юных лет действовала на меня примерно так же.

– Ах ты бедняга! Ну ничего, дружище, все уже позади. Ну что, уезжаем ли мы сегодня или остаемся до вечера, чтобы все-таки пообедать в усадьбе моего дяди? – спросил Роберт.

– По правде говоря, Боб, мне никуда ехать не хочется. Утро такое славное! Может быть, нам погулять немного да попытать удачи с удочками, а потом уехать вечерним поездом, в шесть пятнадцать?

Роберту Одли, естественно, было лень как-то возражать, и все было решено мгновенно. Они позавтракали и заказали обед на четыре часа. Потом Джордж Толбойз с удочками на широком плече и в сопровождении своего верного друга двинулся к ручью.

Однако если страшная гроза никоим образом не нарушила душевного спокойствия Роберта Одли, то деликатная и чувствительная юная супруга его дяди была потрясена до глубины души, как призналась сама. Ночью она велела передвинуть свою кровать в дальний угол и, плотно закутавшись в самые тяжелые покрывала, лежала ничком, зарывшись лицом в подушку и вздрагивая при каждом новом раскате грома. Сэр Майкл, чье мужественное сердце не знало, что такое страх, на этот раз прямо-таки трепетал от волнения за душевное равновесие своей хрупкой супруги, защищать которую от невзгод полагал для себя счастливой привилегией. Леди Одли не соглашалась даже просто раздеться до трех часов утра, когда дальние раскаты грома не начали смолкать за холмами. Она нырнула в постель прямо в том нарядном шелковом платье, в котором ездила в Лондон, и лишь изредка высовывала из своего кокона испуганное личико, чтобы спросить, не кончилась ли уже гроза.

Лишь около четырех утра сэр Майкл, бодрствовавший у ее постели, заметил, что Люси погрузилась в глубокий сон и проспала не меньше пяти часов подряд.

Однако когда в половине десятого леди Одли вошла в столовую, то щечки ее нежно розовели – в тон прелестному пеньюару, – и она напевала веселую шотландскую песенку. Казалось, она, подобно цветам и птицам при свете утреннего солнца, забыла ночные страхи и стала такой же прелестной и веселой, как и прежде. Затем она легко сбежала с крыльца на лужайку перед домом и принялась срезать цветы, влажные еще после дождя бутоны роз и шапки гераней, распевая при этом, точно пташка, а потом, свежая и прелестная, как те цветы, что были у нее в руках, вбежала в дом, и баронет заключил ее в объятия.

– Прелесть моя! – воскликнул он. – Что за радость снова видеть вас такой, моя дорогая! Знаете, Люси, прошлой ночью, когда вы выглядывали из-под своих покрывал, вся бледная и испуганная до полусмерти, я порой с трудом мог узнать свою очаровательную супругу в том бледном, с лиловыми кругами под глазами жалком существе, что рыдало из-за какой-то грозы. Слава Богу, вместе с солнышком Он возвратил нам и ваш розовый румянец, и веселую улыбку! Ах, Люси, я молю небеса о том, чтобы мне больше никогда не довелось видеть вас такой, как в прошлую ночь!

Она привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его, однако достала лишь до его густой седой бороды. Смеясь, она стала рассказывать ему, что с детства вела себя так глупо и всегда всего боялась – собак, коров, грозы, бурного моря…

– Я вечно боялась всего и всех – кроме вас, моего дорогого, моего прекрасного и благородного супруга! – закончила она.

Заметив, что персидский ковер в гардеробной сдвинут, она стала расспрашивать горничную и выяснила, что там находится тайный ход. Тогда, в шутливой манере, она сделала Алисии замечание относительно того, что та посмела в ее отсутствие привести к ней в комнату двоих молодых людей.

– К тому же, Алисия, они смели рассматривать мой портрет! – возмутилась она шутливо. – Да-да, я знаю, что это так: вот сукно валяется на полу, а рядом с ним огромная мужская перчатка!

И она подняла с пола перчатку для верховой езды, принадлежавшую Джорджу Толбойзу. Он обронил ее, зачарованный портретом.

– Знаете, дорогая, я, пожалуй, дойду пешком до гостиницы и приглашу Роберта и его друга к нам на обед, – сказал сэр Майкл, отправляясь на свою обычную утреннюю прогулку.

Все утро леди Одли слонялась по залитым ярким солнцем комнатам; она то присаживалась к роялю и принималась играть баллады, бравурные итальянские мелодии, нежные вальсы, то забредала в оранжерею и принималась хозяйничать там, ловко орудуя своими сказочно красивыми серебряными ножницами, предназначенными для вышивания. То вдруг устремлялась к себе в спальню и принималась оживленно болтать с Фиби Маркс, заставляя ту в который уже раз по-новому уложить ее вечно растрепанные легкие кудри, доставлявшие горничной немало хлопот.

Видимо, миледи в этот ясный прелестный сентябрьский денек никак не могла найти себе занятие по душе.

В это самое время наши друзья неспешным шагом брели вдоль ручья к тому тенистому местечку, где был небольшой омуток и длинные ветви плакучих ив свешивались прямо к черной воде.

Джордж Толбойз немедленно закинул удочку, а Роберт растянулся на прихваченном с собой пледе и, прикрыв глаза от яркого солнца собственной шляпой, быстро погрузился в благодатную дрему.

На этот раз рыбкам, обитавшим в водах ручья, несказанно повезло: они могли преспокойно лакомиться наживкой – Джордж лишь тупо смотрел на воду, казалось, едва удерживая удилище в руках, в глазах его светилось странное, безжизненное безразличие ко всему. Когда же церковные часы пробили два, он вдруг отшвырнул удочку и решительно направился куда-то вдоль ручья, оставив Роберта наслаждаться сном и покоем. Пройдя примерно с четверть мили по берегу, Джордж по грубому деревенскому мостику перешел ручей и пошел прямо через луг к усадьбе Одли.

Птицы, столь неугомонные с утра, теперь притомились и примолкли; ленивые коровы дремали среди сочных трав. Сэр Майкл, видимо, увлекся прогулкой, мисс Алисия уже вдоволь накаталась на своей хорошенькой гнедой кобылке, а миледи с книжкой в руках прогуливалась по тенистой липовой аллее. Старый, седой от времени дом никогда, пожалуй, не выглядел более мирно, чем этим солнечным полуднем, когда Джордж Толбойз решительно пересек лужайку и позвонил в колокольчик у обитой железом дубовой двери.

Открывший ему слуга сообщил, что сэра Майкла еще нет, а миледи гуляет по липовой аллее.

Услышав это, молодой человек изменился в лице – слуге показалось, что он разочарован, – и, пробормотав что-то насчет своего желания повидать леди Одли (он говорил крайне неразборчиво), удалился в сторону липовой аллеи, не оставив ни визитной карточки, ни какой-либо записки.

Прошло по крайней мере часа полтора, когда миледи наконец вернулась в дом – причем отнюдь не со стороны липовой аллеи, а с противоположной. Леди Одли была весела и даже что-то напевала; в руках она держала заложенную пальцем открытую книгу. Алисия Одли, в очередной раз прокатившись на своей любимой лошадке, стояла у ворот; рядом с ней находился ее ньюфаундленд.

Пес никогда и прежде особенно не жаловал миледи, а на этот раз показал зубы и грозно зарычал.

– Уберите эту ужасную тварь, Алисия! – нетерпеливо воскликнула леди Одли. – Он прекрасно знает, что я его боюсь, и нарочно пугает меня, я уверена. А еще говорят, что ньюфаундленды добрые и благородные существа! Ну хватит рычать, Цезарь. Мы с тобой оба терпеть друг друга не можем, так что лучше нам не встречаться на узкой дорожке: ты уж, конечно, не упустишь такой возможности и постараешься задушить меня, верно?

И, стараясь держаться подальше от огромного пса, миледи тряхнула золотистыми кудрями и вызывающе глянула в его сторону.

– А вы знаете, миледи, что этот молодой вдовец, мистер Толбойз, приходил сегодня в усадьбу и спрашивал сэра Майкла или вас?

– Вот как? – Люси подняла искусно подведенные брови. – А я считала, что он явится только к обеду. Уж тогда у вас, Алисия, вполне хватило бы времени на него насмотреться.

И, неся целую охапку полевых цветов, которые, видно, собирала во время своей прогулки по лугам, она легко взбежала на высокое крыльцо, направляясь к себе. Перчатка Джорджа по-прежнему лежала на ее туалетном столике. Леди Одли тут же позвонила в колокольчик. Явилась Фиби Маркс.

– Немедленно уберите отсюда этот мусор! – распорядилась миледи. Девушка собрала в передник увядшие цветы, клочки бумаги, лежавшие на столике, перчатку и собралась выйти.

– Интересно, чем это ты занималась все утро? – спросила вдруг ее леди Одли. – Надеюсь, времени даром ты не теряла?

– О нет, миледи, я приводила в порядок ваше голубое платье. Здесь немного темновато, поэтому я унесла его в свою комнату и работала там, сидя у окна.

Сказав это, девушка направилась было к дверям, но обернулась, словно ожидая чего-то от своей хозяйки.

Люси тут же подняла глаза, и обе женщины посмотрели прямо друг на друга.

– Вот что, Фиби Маркс, – проговорила миледи, уютно усаживаясь в кресло и перебирая лежавшие у нее на коленях цветы, – ты девушка предприимчивая и благонравная, так что, покуда я жива, можешь рассчитывать на мою дружбу и покровительство. Возьми-ка, здесь двадцать фунтов.