Миновал первый год вдовства Джорджа Толбойза; черная креповая лента у него на шляпе заметно выцвела и покоричневела. И вот вечером, в последних числах жаркого августа, через год после описанных ранее событий, он сидел, покуривая сигару в тихой квартире своего друга в Темпле – точно так же, как и год назад, когда острота постигшего его горя еще не притупилась и все вокруг казалось ему пропитанным болью.

Однако здоровый организм бывшего драгуна сумел за год справиться с несчастьем, и надо честно признаться, выглядел Джордж не так уж плохо. Впрочем, лишь Богу известно, какие перемены произошли в его душе после столь горького разочарования! Какие опустошительные приступы раскаяния сотрясали честное сердце Джорджа, когда бессонными ночами он неустанно думал о покойной жене, которую оставил, гонясь за достатком, неспособным теперь принести ей счастья.

Однажды, во время их странствий за границей, Роберт Одли решился поздравить друга с тем, что тот вроде бы вполне оправился, однако Джордж лишь горько рассмеялся в ответ.

– Тебе ведь известно, Боб, – сказал он, – бывают такие случаи – их было немало, например, во время сражений в Индии, – когда раненый человек возвращался на родину и был с виду совершенно здоров и даже не упоминал о пуле, оставшейся у него внутри; однако всякое, даже самое незначительное изменение погоды причиняло ему страдания – столь же острые, как и в момент ранения. Так вот, Боб, у меня тоже внутри пуля, которую я и унесу с собой в могилу.

Путешественники возвратились из Санкт-Петербурга весной. Джордж вновь расположился на квартире у своего старого друга и покидал ее лишь для того, чтобы иногда съездить в Саутхемптон к сыну. Он неизменно привозил мальчику множество игрушек и сладостей, однако маленький Джорджи дичился отца, и сердце Толбойза начинало ныть при одной мысли о том, что, возможно, и единственный сын для него потерян.

«Что же мне делать? – размышлял он. – Ведь если забрать его у дедушки, это разобьет ему сердце; если же позволить ему оставаться там, отчуждение меж нами будет крепнуть день ото дня, тогда как любовь к этому пьянице – усиливаться. И потом, какое воспитание могу я, грубый кавалерист, дать маленькому мальчику? Чему могу научить его – разве что курить сигары и целыми днями бездельничать?»

И вот тридцатого августа исполнился ровно год с того дня, как Джордж Толбойз обнаружил в газете объявление о смерти жены. С этого дня он перестал носить траур, снял выцветшую креповую ленту и сложил все это в чемодан, где держал также и пакет с письмами жены, и тот самый локон, что был срезан у нее на смертном ложе. Роберт Одли так и не видел этих писем и длинной пряди шелковистых волос, а Джордж никогда более не произносил вслух имени своей покойной жены – с того самого дня в Вентноре, когда услышал подробный рассказ о ее болезни и смерти.

– Сегодня, Джордж, я собираюсь написать письмо своей кузине Алисии, – сказал Роберт (это было как раз тридцатого августа). – Как известно, послезавтра первое сентября, и я извещу ее, что мы оба вскоре приедем в усадьбу Одли, чтобы недельку поохотиться.

– О нет, нет, Боб! Поезжай один, меня и не приглашали, да и лучше мне…

– Ну да, сидеть здесь, как в раковине, и никого не видеть, кроме моих собак и канареек! Нет уж, Джордж, так больше нельзя!

– Но меня совершенно не интересует охота.

– Неужели ты думаешь, что она интересует меня? – воскликнул с очаровательным изумлением Роберт. – Да я, старина, куропатки от голубя отличить не сумею, и мне, право же, настолько это безразлично, что на дворе могло бы с тем же успехом быть первое апреля, а не первое сентября. Я в жизни ни одной птицы не подстрелил, зато порядком натрудил плечо, таская бесполезное тяжелое ружье. Я езжу в Эссекс, на лоно природы, всего лишь подышать свежим воздухом, отведать вкусной домашней еды да посмотреть на честное и веселое лицо своего любимого дяди. Кроме того, на сей раз есть и еще одна приманка: мне хочется наконец-то увидеть эту его замечательную жену-блондинку, свою новую тетку. Ну что, поедешь со мной?

– Изволь, если ты и впрямь так этого хочешь.

Печаль Джорджа приняла теперь иную, более спокойную форму, и он стал почти столь же послушным воле друга, как какой-нибудь младенец. Он всегда выражал готовность куда-то ехать или что-то делать с ним вместе, сам никогда при этом не развлекаясь и никого не развлекая, но просто присоединяясь к удовольствию других с безнадежной и тихой грустью, которую в силу своей открытой натуры не умел скрыть.

Однако Алисия Одли в своем ответном письме известила молодых людей, что на этот раз их принять в усадьбе не смогут.

«В доме семнадцать пустых спален, – в гневе писала Роберту кузина, и рука ее выводила сущие каракули, – и все же моя мачеха вбила себе в голову, что «слишком больна», чтобы развлекать гостей (да она куда здоровее меня!), и не может пока что допустить присутствия в доме посторонних джентльменов! Пожалуйста, Роберт, извинитесь перед вашим другом, мистером Толбойзом, и скажите ему, что папа так или иначе надеется увидеть вас в течение охотничьего сезона».

– Что ж, причуды моей новой тетки в любом случае не смогут удержать нас от поездки в Эссекс, – заявил Роберт, сворачивая письмо и явно собираясь с его помощью раскурить свою трубку с большим мундштуком. – Знаешь, Джордж, что мы сделаем? В Одли имеется славная гостиница, а рядом – отличная рыбалка; там мы и остановимся – половим рыбу недельку. Это, пожалуй, даже лучше, чем охота: сидишь себе на берегу да на поплавок смотришь; не уверен, что клевать будет часто, но занятие все равно очень приятное.

Он поднес было скомканное письмо к вспыхивающим углям в камине, но потом, передумав, снова расправил его и тщательно разгладил смятую бумагу ладонью.

– Бедная маленькая Алисия! – сказал он задумчиво. – В общем-то, зря я обращаюсь с ее письмами столь бесцеремонно. Пожалуй, это письмо я сохраню. – И он снова вложил письмо в конверт и бросил его в ящик конторки, на котором красовалась табличка «Важные документы». Бог его знает, что за «важные документы» находились в этом ящике, однако маловероятно, чтобы там имелось хоть что-нибудь существенное в плане юридическом. Если бы сейчас кто-нибудь сказал молодому барристеру, что самое обычное короткое письмецо его кузины превратится в существенную улику, призванную распутать сложное уголовное дело, с которым он, помимо собственной воли, окажется связанным, то мистер Одли, наверное, поднял бы брови несколько выше, чем то делал обычно, изображая высшую степень удивления.

Итак, на следующий день друзья покинули Лондон, прихватив чемодан – один на двоих – и рыболовные снасти, которые несли по очереди. И вскоре добрались до живописной, однако быстро приходящей в упадок деревушки Одли. Они приехали не так поздно и вполне успели снять в местной гостинице номер и заказать недурной ужин.

Как уже говорилось, усадьба Одли была расположена менее чем в миле от самой деревни, в глубокой лощине, со всех сторон окруженная густым лесом. Добраться туда можно было по единственной дороге, с обеих сторон обсаженной деревьями и содержавшейся в таком же порядке, как и аллеи в старом парке. В общем-то здесь было довольно скучно, несмотря на всю деревенскую привлекательность этих мест для столь яркой личности, как бывшая мисс Люси Грэхем, но сэр Майкл, желая доставить удовольствие своей молодой жене, превратил свой старый дом в подобие настоящего маленького дворца, и леди Одли, казалось, была счастлива как ребенок, окруженный новыми дорогими игрушками.

И теперь, когда судьба сделалась к ней благосклонна, как и в прежние дни, полные лишений и тягот, она повсюду несла с собой свет и радость. Несмотря на нескрываемое презрение со стороны мисс Алисии к ребячествам и легкомысленному поведению своей мачехи, Люси все-таки любили куда больше, чем дочь баронета. Ее пресловутая ребячливость была столь очаровательна, что лишь немногие способны были противиться ей. Светлое лицо леди Одли было озарено чистотой и невинностью, об этом говорили и ее огромные голубые глаза, и ее розовые губки, и изящный носик, и рассыпавшиеся по плечам вьющиеся волосы – все в ней свидетельствовало о лучшей поре жизни: ранней юности. Она утверждала, что ей уже исполнилось двадцать, однако на вид ей невозможно было дать больше семнадцати. Хрупкая фигурка, которую она любила украшать тяжелым бархатом и шуршащими шелками, выглядела точно у девочки, одетой для маскарада по случаю окончания школы. И все ее развлечения тоже были какими-то детскими. Она терпеть не могла серьезных книг и обожала любое общество; чтобы не оставаться в одиночестве, она даже допускала до себя свою горничную, Фиби Маркс, и, устроившись на диване в своих роскошных покоях, обсуждала с той очередное новое платье или болтала просто так, а шкатулка с драгоценностями всегда стояла рядом, на атласной подушке, и различные дары сэра Майкла так и сыпались ей на колени, когда она вместе с Фиби перебирала свои сокровища и любовалась ими.

Она почтила своим присутствием несколько балов в Челмсфорде и Колчестере и тут же была единодушно признана первой красавицей графства. Да, она была удовлетворена своим высоким положением и любила свой прекрасный дом; ей нравилось, что любой ее каприз, любая прихоть незамедлительно удовлетворялись; ее обожали всюду, где бы она ни появилась. Да, она любила своего великодушного супруга, представлявшего в ее распоряжение огромные суммы «на булавки», и не имела бедных родственников, способных посягнуть на ее кошелек или потребовать ее покровительства. По всем статьям второй такой, как леди Одли, счастливицы было не сыскать во всем графстве Эссекс!

Итак, наши друзья, Роберт и Джордж, лениво восседали за столом в отдельном кабинете ресторана гостиницы. Окна были широко открыты, и свежий деревенский воздух вливался в комнату. Погода была чудесная; листва в лесах лишь кое-где была тронута красками ранней осени; желтые хлеба все еще были не убраны в полях, а на сельских дорожках то и дело попадались возы, влекомые мощными рабочими лошадями, нагруженные отливавшим золотом зерном. Любого, кто в течение жарких летних месяцев вынужден был сидеть в Лондоне, первый же глоток деревенского воздуха буквально оживлял. Джордж Толбойз тоже чувствовал это и наслаждался – может быть, впервые со дня, когда узнал о смерти любимой жены.

Когда они закончили обедать, часы пробили пять.

– Надевай-ка шляпу, Джордж, – сказал Роберт Одли, – в усадьбе ужинают не раньше семи, так что у нас есть еще время, чтобы прогуляться да посмотреть на старый дом и его обитателей.

Хозяин гостиницы, вошедший в этот момент в комнату с бутылкой вина в руке, услышал слова молодого человека и удивленно посмотрел на него.

– Прошу прощения, мистер Одли, – сказал он, – но только если вы хотите повидаться с дядей, так просто время зря потеряете: и сэр Майкл, и миледи, и мисс Алисия – все уехали на скачки в Чорли и вряд ли вернутся раньше восьми. Они как раз должны будут проехать мимо нашей гостиницы.

Раз так, идти в усадьбу, разумеется, не имело смысла. Молодые люди прогулялись по деревне, полюбовались на старую церковь, а потом пошли к ручью, где назавтра собирались ловить рыбу. Примерно в четверть восьмого они вернулись в гостиницу, уселись у открытого окна и закурили свои сигары, любуясь открывавшимся видом.

Ежедневно мы узнаем, что где-то в провинции, в очаровательных поместьях, совершаются убийства, жестокие и предательские. Мы узнаем о мучительной смерти от яда, подсыпанного жертве рукой родственника; об ужасных избиениях – например, дубовым колом, тогда как дубы с их густой листвой и благодатной тенью способны обещать лишь покой… В тех местах, о которых идет речь, мне показали прелестный луг, где тихим летним вечером, в воскресенье, молодой фермер убил любившую его беззащитную девушку. Но, несмотря на это отвратительное преступление, здешняя местность выглядела по-прежнему безмятежно спокойной. Любые преступления, совершаемые в отвратительных городских трущобах, могут быть повторены и в этой сладостной деревенской тиши, и мы, несмотря ни на что, продолжаем воспринимать эти райские уголки с нежностью и любовной тоской, наслаждаясь здесь прежде всего именно покоем и тишиной.

Уже спустились сумерки, когда по деревенской улочке начали проноситься различные экипажи – двуколки, дрожки и неуклюжие фаэтоны. Наконец открытое ландо, влекомое четверкой лошадей, внезапно остановилось прямо у дверей маленькой гостиницы. Ландо принадлежало сэру Майклу Одли.

Кучер, обнаружив какой-то непорядок с упряжью, остановился, чтобы привести ее в порядок.

– Смотри, это же мой дядя! – воскликнул Роберт. – Подойду-ка я к ним.

Джордж раскурил еще одну сигару и, укрывшись за занавеской, принялся рассматривать всю небольшую компанию.

Алисия сидела к нему лицом, так что, несмотря на сумерки, он отлично разглядел эту хорошенькую брюнетку. Зато леди Одли сидела у другого края ландо, и ему не удалось лицезреть ту, что славилась как первая красавица графства и образцовая жена.

– Да ведь это Роберт! – вскричал сэр Майкл при виде племянника. – Вот так сюрприз!

– Я вовсе не собираюсь надоедать вам своим присутствием в усадьбе, дорогой дядюшка, – сказал молодой человек в ответ на его сердечные приветствия. – Просто в это время года я начинаю испытывать нечто вроде тоски по родным местам, вот мы с Джорджем и решили пожить два-три дня в этой гостинице и немного порыбачить.

– С Джорджем? А кто такой Джордж?

– Джордж Толбойз.

– Так он приехал? – воскликнула Алисия. – Я очень рада и просто умираю от желания увидеть наконец-то вашего красавца-вдовца.

– В самом деле, Алисия? – повернулся к ней Роберт. – Что ж, прекрасно. Я сейчас приведу его и представлю вам.

Надо отметить, что власть, которую к этому времени обрела над своим супругом прелестная и юная леди Одли, была столь безграничной, что он едва ли способен был надолго отвести глаза от ее личика. Поэтому, когда Роберт уже готов был идти за Джорджем, Люси всего лишь чуть-чуть приподняла бровки и сделала недовольную гримаску, и сэр Майкл тотчас же догадался, что ей вовсе не хотелось бы утомлять себя знакомством с мистером Толбойзом.

– Да нет, лучше не сегодня, Боб, – поспешил он остановить племянника. – Жена моя несколько устала – слишком много развлечений было сегодня. Приходите к нам завтра обедать, вот Алисия и сможет наконец познакомиться с твоим другом. А сейчас поздоровайся, пожалуйста, с леди Одли, и мы поедем домой.

Миледи была столь утомлена, что лишь томно улыбнулась и протянула своему новому родственнику маленькую ручку в перчатке.

– Надеюсь, вы посетите нас завтра вместе с вашим другом – он вызывает здесь всеобщий интерес, – проговорила она тихо и устало. Действительно, на скачках леди Одли была в центре внимания многочисленных поклонников, и это чрезвычайно ее утомило.

– Удивительно, как это она удержалась от своего глупого хихиканья, которым все так восхищаются! – сердито шепнула Роберту Алисия. – Держу пари, она приберегает все это на завтра: надеется покорить вас обоих. Подозреваю, что вы тоже не устоите и поддадитесь ее чарам, как и все прочие! – добавила юная леди довольно-таки презрительно.

– Да, она, без сомнения, очаровательное существо, – пробормотал Роберт с плохо скрываемым восхищением.

– Ну разумеется! Ведь она первая женщина, о которой Роберт Одли соблаговолил высказаться с восторгом, во всяком случае, прежде я ничего подобного от вас не слышала. Очень жаль, что вам, оказывается, по вкусу восковые куклы!

Бедняжка Алисия! Она всегда поддразнивала своего кузена из-за тех особенностей его нрава, что позволяли ему брести по жизни с чувством полного удовлетворения самим собой и нежелания хоть сколько-нибудь реагировать на чьи-то упреки, однако он и внимания не обращал на ее подкалывания. «Ну а влюбиться-то он и просто не в состоянии, – размышляла порой сия юная леди, – даже если перед ним выстроят всех красоток на свете, которые только и ждут, когда его величество обронит носовой платок, чтобы наперегонки броситься его поднимать!»

Однако на этот раз – впервые в жизни! – Роберт испытывал нечто близкое к восторгу.

– Ах, Джордж! – вскричал он, вернувшись к своему другу. – Это самое очаровательное юное существо на свете! Синие глаза, прелестные локоны, обворожительная улыбка – настоящая фея! Чаровница! Она так прекрасна, что сердце начинает стучать быстрее. Знаешь, я – точно герой французского романа – кажется, влюбился в собственную тетку!

Печальный вдовец лишь вздохнул и с раздражением швырнул окурок в открытое окно. Возможно, в ту минуту он вспоминал далекие времена – а прошло всего-то лет пять! – когда впервые повстречался с той, по ком еще три дня назад носил траур. Давние незабвенные чувства вновь нахлынули на него. Ему казалось, он вновь прогуливается в компании сослуживцев по выщербленному пирсу паршивого портового городишки, слушая жалкий оркестрик, украшением которого был непрерывно фальшививший корнет-а-пистон. И под эту музыку ему навстречу вновь шла она, опираясь на руку своего престарелого отца и притворяясь – ах, как обворожительно, серьезно и комично одновременно! – что лишь слушает музыку, но совершенно не замечает восхищенных взглядов полудюжины кавалерийских офицеров, застывших с разинутыми от обожания ртами. И, как и тогда, ему вновь показалось, что она была слишком прекрасна для обычной земной жизни, что воздух земли слишком грязен и плотен для этого небесного создания. Однако же вскоре она стала его женой и матерью его ребенка. И вот теперь покоится на кладбище в Вентноре близ деревенской церкви, а всего лишь год назад он сам заказал надгробие для ее могилы… Думая обо всем этом в тишине и вечернем сумраке, он беззвучно заплакал, и несколько слезинок скатились ему на жилет.

Леди Одли, добравшись до дому, почувствовала себя настолько усталой, что, извинившись, не стала ужинать и тотчас удалилась к себе в сопровождении Фиби Маркс.

Относилась она к Фиби несколько неровно: порой бывала капризна, порой полностью ей доверяла, а иногда казалась сдержанной и отчужденной. Но в целом у горничной не было серьезных поводов жаловаться на свою новую хозяйку.

В тот вечер, несмотря на усталость, она была в наилучшем расположении духа и красочно описала Фиби и скачки, и присутствовавшую на них публику.

– Ах, Фиби, я так безумно устала, – без конца повторяла она. – Боюсь, пребывание на жарком солнце не пошло мне на пользу.

При этом леди Одли смотрелась в зеркало, возле которого были зажжены свечи. Раздеваясь, она видела в зеркале и Фиби, и свое собственное прелестное лицо – ясные, чистые голубые глаза, по-детски яркие губки, похожие на розовый бутон…

– Вы, может, чуточку бледноваты, миледи, – отвечала горничная, – но выглядите как всегда чудесно.

– Ну, не знаю, Фиби, наверное, ты права. – Леди Одли устало упала в кресло, отбросив назад массу вьющихся волос, а горничная со щеткой в руках уже изготовилась привести в порядок эти роскошные локоны. – А известно ли тебе, Фиби, что мы с тобой похожи? Так утверждают многие.

– Да, миледи, я тоже слышала, – тихо ответила Фиби, – но только все это глупости: ведь вы – знатная дама, красавица, а я – всего-навсего простая деревенская девушка.

– Вовсе нет, – возразила леди Одли с заметным чувством превосходства, – ты и в самом деле похожа на меня и очень недурна собой. Тебе только яркости не хватает. Вот, например, у меня волосы светлые, но золотистого оттенка, а у тебя какие-то серые; у меня брови и ресницы темные, а у тебя – ах, дорогая, мне не хочется обижать тебя! – но они у тебя, увы, совсем белесые. И ты ужасно бледная, а у меня щеки всегда розовые. Ну ничего, можно воспользоваться краской для волос – ее без конца рекламируют в газетах – и румянами, и тогда, Фиби, ты будешь выглядеть ничуть не хуже, чем я.

И она продолжала болтать с горничной о том и о сем, весьма фривольно порой потешаясь над теми, кого встретила на скачках, и Фиби ее шутки доставляли истинное удовольствие. Алисия, заглянув к мачехе, чтобы пожелать ей спокойной ночи, услышала, что служанка и госпожа громко смеются над каким-то событием минувшего дня. Алисия, никогда не допускавшая фамильярности со слугами, при виде этой сцены с негодованием удалилась.

– Продолжай, Фиби, продолжай, ты можешь расчесывать мне волосы без конца, – говорила леди Одли всякий раз, когда видела, что девушка собирается положить щетку. – Мне так весело болтать с тобою!

Наконец, уже отпустив горничную, она вдруг снова позвала ее и сказала:

– Фиби, не окажешь ли ты мне одну услугу?

– Да, миледи.

– Завтра первым же поездом поезжай в Лондон, где тебе нужно будет выполнить маленькое поручение. А по возвращении получишь выходной – я ведь знаю, у тебя в деревне есть дружок! – и, если будешь держать язык за зубами, пятифунтовую ассигнацию в придачу.

– Спасибо, миледи!

– Ну-ка проверь, хорошо ли закрыта зверь, и садись вот на эту скамеечку.

Девушка все исполнила и уселась у ног госпожи. Леди Одли несколько минут молчала, размышляя о чем-то, потом ласково погладила своей изящной белой рукой в перстнях бесцветные волосы горничной и сказала:

– Ну, слушай. То, о чем я попрошу тебя, сделать совсем несложно…

Дело и впрямь было настолько простым, что объяснения не заняли и пяти минут, и леди Одли удалилась в спальню, уютно кутаясь в атласный халат на гагачьем пуху.

– Фиби, – сказала она, когда горничная задернула шторы на окнах, – я слышу шаги сэра Майкла; ты наверняка столкнешься с ним на пороге, так что можешь заодно сказать и ему, что завтра с утра отправляешься в Лондон, чтобы забрать мое платье у мадам Фредерик: оно заказано специально для ужина в аббатстве Мортон.

Утром леди Одли спустилась к завтраку в одиннадцатом часу. Она как раз пила кофе, когда слуга принес какое-то письмо.

– О, телеграфное сообщение! – воскликнула она (в те времена еще не пользовались удобным словом «телеграмма»). – Интересно, что бы там могло быть?

Она поглядела на мужа широко раскрытыми глазами, словно ужасно боялась сломать печать и вскрыть конверт. Послание было адресовано мисс Люси Грэхем, гувернантке мистера Доусона; его переслали из деревни.

– Прочти же его, дорогая, – сказал сэр Майкл, – и не волнуйся: возможно, это просто пустяк.

Послание было от миссис Винсент, владелицы школы, на рекомендацию которой леди Одли сослалась в ту пору, когда поступала гувернанткой в семью доктора Доусона. Оказалось, что эта достойная дама серьезно больна и умоляет свою бывшую ученицу приехать и навестить ее.

– Бедняжка! Она когда-то собиралась завещать мне все свои сбережения, – произнесла Люси с грустной улыбкой. – Она ведь понятия не имеет о моем теперешнем положении. Ах, сэр Майкл, я непременно должна поехать к ней!

– Конечно же, должны, дорогая моя! Если она была так добра к моей бедной девочке в тяжкие времена, то, безусловно, может претендовать на ее благорасположение и теперь. Надевайте свою шляпку, Люси, и мы вполне успеем на лондонский экспресс.

– Так вы тоже поедете со мной?

– Ну разумеется, дорогая! Как вы могли подумать, что я позволю вам ехать одной?

– Нет, я была уверена, что вы меня не оставите, – задумчиво проговорила леди Одли.

– А ваша приятельница сообщила свой адрес?

– Нет, но она всегда жила в Западном Бромптоне, и я не сомневаюсь, что она живет там и сейчас.

Леди Одли едва успела надеть шляпку и накинуть шаль, как внизу послышался шум подъехавшего экипажа и голос сэра Майкла, окликавшего ее.

Как уже говорилось, из ее спальни вниз можно было попасть только через верхнюю гостиную – восьмиугольную комнату, где все стены были увешаны писанными маслом картинами. Но даже спешка не помешала леди Одли задержаться и запереть дверь, ведущую в спальню, на два оборота. Ключи она спрятала в карман. Теперь проникнуть в ее комнату было абсолютно невозможно.