Итак, Клара Толбойз вернулась в Дорсетшир и сообщила отцу, что его единственный сын отплыл в Австралию 9 сентября прошлого года и, по всей вероятности, жив и здоров и вскоре, возможно, возвратится домой, чтобы просить прощения у отца, которого, в сущности, ничем не обидел, разве что – своим несчастным браком, столь губительно сказавшимся на всей его судьбе.

Мистер Харкурт Толбойз оказался в явном затруднении. Юний Брут, надо признать, никогда не попадал в положение, подобное этому, так что мистер Толбойз, будучи не в состоянии последовать и здесь примеру своего любимого героя, был вынужден впервые в жизни вести себя просто и естественно и сознаться, что после разговора с Робертом Одли сильно беспокоился и весьма болезненно переживал исчезновение своего единственного сына; он даже заявил, что с радостью обнимет своего бедного мальчика, когда бы тот ни вернулся в Англию. Только вот когда его следует ожидать? И как с ним связаться? Ответа на эти вопросы не было. Роберт Одли припомнил, что заказывал публикацию объявления в мельбурнских и сиднейских газетах. Если Джордж появлялся в одном из этих городов, то почему никак не отреагировал на эти объявления? Неужели ему теперь совершенно безразлично беспокойство друга и родных? Однако возможно и другое: Джордж никогда в глаза не видел этих объявлений, а поскольку он путешествовал под вымышленным именем, то и его попутчики или капитан корабля были не в состоянии опознать в нем человека, о котором говорилось в газетах. Что же оставалось? Только терпеливо ждать, пока Джорджу надоест его добровольная ссылка и он вернется к друзьям и родным, которые его по-прежнему любят. А может быть, все-таки поискать иные способы отыскать его? Роберт пока не придумал. Испытав огромное облегчение при известии, что его друг жив, он на некоторое время оказался просто не в состоянии вмешиваться в то, во что явно вмешалось само Провидение.

По-прежнему пребывая в состоянии некоторой растерянности, Роберт отправился в Дорсетшир, чтобы нанести визит мистеру Толбойзу, который вдруг утратил всю свою спартанскую сдержанность и разразился потоком самых великодушных предложений, дойдя даже до того, что пригласил друга своего сына под гостеприимный кров своего дома из красного кирпича.

Мистером Толбойзом после рассказа Роберта владели два основных чувства: во-первых, естественное чувство облегчения и даже счастья при мысли, что его сын не погиб; а во-вторых, искреннее сожаление, что Хелен Толбойз перестала быть его невесткой, лишив его самого возможности и удовольствия примерно наказать ее.

– Я не имею права винить вас, мистер Одли, – заявил он, – за то, что вы тайно вывезли эту преступницу за границу и теперь она вне пределов досягаемости для английского правосудия; хотя вы, смею вас заверить, нарушили таким образом закон. Могу лишь отметить, что, если бы эта дама попала в руки ко мне, я поступил бы с ней совершенно иначе.

Была середина апреля, когда Роберт вторично явился в поместье с огромными темными елями, которые так часто вспоминал, мечтая о Кларе Толбойз. Теперь на клумбах уже расцветали примулы и первые фиалки, а ручьи, скованные льдом в его первый приезд, подобно сердцу Харкурта Толбойза, теперь оттаяли, так же как и душа старого сквайра, и весело журчали меж темных кустов терна, сверкая под капризными лучами апрельского солнца.

В кирпичном доме Роберту отвели аккуратную спальню и спартанскую гардеробную; каждое утро он просыпался под перезвон пружинного матраса, от чего у него всякий раз возникала мысль, что он ночевал на каком-то музыкальном инструменте; солнце смотрело на него сквозь квадратные щели жалюзи и отражалось в двух лаковых вазах, стоявших у изножья кровати, и вазы начинали ярко гореть, подобно бронзовым римским светильникам.

Визит в поместье Толбойз во многом напоминал ему детство и суровые условия школы-интерната и отнюдь не располагал к сибаритству и легкомысленным развлечениям. Окна без занавесей, узкая полоска жесткого коврика возле кровати; звон колокола ранним утром; суровые немногословные слуги, прислуживавшие за трапезой в неуютной длинной столовой – слишком многое в этом доме напоминало «частную академию для сыновей джентльменов, готовящую их для службы церковной и армейской».

Но даже если дом из красного кирпича и не был дворцом Армиды, а вместо сотен гурий вокруг были только строгие слуги в полотняных куртках, Роберт все равно был счастлив, как никогда в жизни.

Он просыпался от звона колокола и приводил себя в порядок под холодными лучами весеннего солнца, которые светят ярко, но не вселяют радости, заставляют вас жмуриться и моргать, но не согревают. Он даже стал соперничать с мистером Толбойзом по части холодного душа по утрам и появлялся столь же строго одетым, как и почтенный старый джентльмен, ровно в ту минуту, когда часы в холле били семь, чтобы составить компанию хозяину дома в его прогулке перед завтраком.

Было и еще одно, третье лицо, которое принимало участие в таких прогулках: Клара Толбойз. Она всегда шла рядом с отцом, гораздо более прелестная, чем само утро, – в апреле с утра частенько бывает облачно и мрачно, а Клара всегда отличалась свежестью и весельем и всегда надевала широкополую соломенную шляпу с развевающимися от ветерка синими лентами, самый крохотный кусочек которых, хотя бы в четверть дюйма, Роберт Одли посчитал бы самым благородным украшением для своей петлицы.

Во время этих утренних прогулок речь часто заходила об уехавшем Джордже. А Роберт Одли редко садился завтракать, не вспомнив при этом то утро, когда впервые оказался в этой комнате и сидел за этим самым столом, рассказывая историю исчезновения своего друга и испытывая ненависть к Кларе из-за ее чрезвычайной «холодности». Зато теперь он узнал ее гораздо лучше, теперь он понимал, что это одна из самых благородных и прекрасных женщин на свете. Однако понимала ли она, насколько теперь дорога ему? Роберт иной раз опасался, не выдал ли он себя невольно; вряд ли было возможно, чтобы любовь, заставлявшая его меняться как по волшебству в ее присутствии, никак не проявилась – ни в жесте, ни в случайно брошенном взгляде, ни в дрогнувшем внезапно голосе.

Однообразная жизнь в доме мистера Толбойза лишь изредка нарушалась торжественными обедами, на которые собирались немногочисленные гости из местных дворян, давно уже наскучившие друг другу. Порой, правда, происходили набеги утренних посетителей, которые буквально штурмом брали малую гостиную и занимали ее на целый час к большому неудовольствию мистера Одли. Сей джентльмен питал особую неприязнь к сияющим румянцем юным сельским сквайрам, которые обычно являлись с визитом в сопровождении своих мамаш и сестриц.

И немудрено, ведь эти молодые люди вполне могли попасться на глаза Кларе Толбойз; наверняка многие из них уже были влюблены в нее по уши; разумеется, Роберт Одли тут же возненавидел своих шумных и назойливых соперников. Он ревновал постоянно и ненавидел каждого, кто приближался к обладательнице милых карих глаз; он ревновал ее к толстому вдовцу сорока восьми лет, к пожилому баронету с рыжими бакенбардами, даже к пожилым соседкам, которых Клара Толбойз регулярно посещала, даже к цветам в ее теплице, которые занимали у нее столько времени, отвлекая от него, Роберта Одли.

Сперва молодые люди вели себя по отношению друг к другу исключительно вежливо и официально, лишь один предмет вызывал у них оживленный разговор – приключения Джорджа. Однако постепенно меж ними возникла некоторая дружеская близость, и еще до того, как истекли первые три недели пребывания Роберта в поместье, мисс Толбойз доставила ему несказанное наслаждение, взяв за руку и проникновенно прочитав ему небольшую лекцию о бессмысленности того существования, что он вел до сих пор, и о том, как мало он использовал свои таланты и возможности.

Какое это было счастье – выслушивать нотации от любимой женщины! Сколь приятно было пасть перед нею ниц в полнейшем самоуничижении! С каким удовольствием он воспользовался столь соблазнительной возможностью и намекнул, что, если б жизнь его была посвящена какой-то конкретной цели, он, возможно, стремился бы стать иным, забыв о безделье и легкомысленных развлечениях. Вот если бы жизнь его была освящена некими узами, способными придать ей благородную направленность, он бы, несомненно, исполнился рвения и не отступил ни перед одним препятствием. Заканчивал же он подобные пассажи обычно туманными намеками, что ему, видно, грозит участь однажды вечером, когда река сверкает под лучами заходящего солнца, а дети отправляются домой пить чай, просто исчезнуть навсегда за изгородью Темпл-гарденс.

– Как вы думаете, мисс Толбойз, смогу ли я по-прежнему читать французские романы и курить турецкий табак, когда мне стукнет семьдесят? – спрашивал тогда он. – Вам не кажется, что в один прекрасный день любимые пенковые трубки могут вдруг показаться мне отвратительными, французские романы – исключительно глупыми, а жизнь в целом – такой скучной и монотонной, что я решусь покончить со всем этим разом?

С прискорбием сообщаю: в то время как сей лицемерный молодой человек вел эти унылые речи, в душе своей он уже давно простился с холостяцкими привычками – с чтением публикаций Майкла Леви, с полудюжиной роскошных, отделанных серебром пенковых трубок, с миссис Малони и мысленно уже отложил пару тысяч фунтов на приобретение нескольких акров земли в сельской местности, где, окруженный зеленью, должен был появиться великолепный коттедж, украшенный в чисто деревенском стиле, со створными оконными переплетами, с беседками, с зарослями мирта и клематисов, отражающихся в сверкающей глади пруда.

Разумеется, Клара Толбойз и не подозревала о направлении мыслей этого меланхолично настроенного молодого человека. Она советовала мистеру Одли побольше читать, серьезно подумать о работе адвоката и вообще начать новую жизнь. Все это казалось мистеру Одди настолько скучным и малоприятным способом существования – вся эта жизнь, наполненная тяжким трудом, благодаря которому он помогал бы братьям своим и зарабатывал себе пропитание и достойную репутацию, – что он чуть было не скорчил гримасу при мысли о столь бездарной перспективе.

«Хорошо, я, пожалуй, даже согласился бы заниматься всем этим, – думал он вполне искренне, – если бы мог рассчитывать на некоторую награду за свои труды, если б она приняла меня вместе с этой заработанной репутацией и стала мне любящей помощницей во всех прочих моих начинаниях. Но что, если она откажет мне и пошлет продолжать борьбу за благоприятную репутацию в одиночку, а сама выйдет замуж за какого-нибудь унылого деревенского сквайра?»

Будучи по природе своей человеком нерешительным, мистер Одли мог бы до бесконечности предаваться подобным терзаниям, стараясь одновременно и не выдать свою тайну и опасаясь заговорить прямо, разрушив тем самым чары неопределенности, которая хоть и не всегда, но все же сулит надежду, если бы не случайные обстоятельства, которые подтолкнули его к признанию.

Он пробыл в Грейндж-Хит уже пять недель и чувствовал, что правила приличия не позволяют ему оставаться там доле, так что однажды, прелестным майским утром, он сложил свой чемодан и объявил об отъезде.

Мистер Толбойз не принадлежал к тем людям, которые способны выразить чрезмерные сожаления при известии об отъезде гостя. Однако же он был вполне сердечен, прощаясь с Робертом.

– Мы неплохо сошлись с вами, мистер Одли, – заявил он, что можно было расценить как самое искреннее проявление дружбы. – По-моему, вы совсем недурно чувствовали себя в нашем тихом и упорядоченном мирке; более того, вы даже подчинились всем нашим правилам и установлениям, причем с такой приятной любезностью, которую я не могу расценивать иначе, как особый знак уважения ко мне.

Роберт молча поклонился. Как он был сейчас благодарен судьбе за то, что она ни разу не позволила ему проспать утренний сигнал колокола или пропустить час, установленный мистером Толбойзом для ланча.

– Полагаю, – продолжал мистер Толбойз, – что, раз уж мы так подружились, вы окажете мне честь и будете приезжать к нам в Дорсетшир всегда, когда вам только вздумается. Среди моих полей и лесов есть где поохотиться, а мои арендаторы всегда будут готовы к любым услугам по отношению к вам, моему гостю.

Роберт с искренней сердечностью поблагодарил мистера Толбойза за эти великодушные предложения. Он даже заявил, что ничто на свете не привлекает его больше, чем охота на куропаток, и что он будет просто счастлив воспользоваться столь щедрым гостеприимством. При этих словах он, разумеется, не мог не взглянуть на Клару. Ее прелестные ресницы чуть-чуть опустились, прикрыв карие глаза, а на щеках вспыхнул легчайший, едва заметный румянец.

Однако то был последний день пребывания молодого барристера в его Элизиуме, а впереди маячила уже череда длинных, унылых и скучных дней, ночей, недель, прежде чем настанет первое сентября и у него появится повод вернуться в Дорсетшир. Долгие месяцы, которые молодые сквайры с пышущими здоровьем щеками или почтенные толстые вдовцы сорока восьми лет вполне могут использовать к собственному благу. Неудивительно, что Роберт смотрел на подобную перспективу с откровенным отчаянием и в то утро вряд ли представлял собой достойного собеседника для мисс Толбойз.

И все-таки вечером, после обеда, когда солнце уже почти село и мистер Харкурт Толбойз заперся в библиотеке со своим адвокатом и одним из арендаторов, обсуждая какой-то юридический вопрос, мистер Одли стал более разговорчив. Он стоял с Кларой возле одного из окон в малой гостиной, наблюдая, как на небе сгущаются тени, а розовый закатный свет с каждой минутой становится все более алым по мере того, как умирает день. Он не мог не наслаждаться этим тет-а-тет, хотя ощущение неизбежности завтрашнего отъезда в Лондон мрачной тенью нависало над ним. Он не мог не ощущать себя счастливым в ее присутствии: в эти минуты он забывал о прошлом и не тревожился о будущем.

Они говорили все о том же – о Джордже. Нынче вечером Клара была особенно грустна. Да и как ей было не грустить, думая о том, что даже если брат ее еще жив – а она вовсе не была в этом уверена, – то находится далеко от дома, одинокий, без друзей, без родных, да еще обремененный столь горькими воспоминаниями о прошлой жизни. Сложив руки на груди, со слезами на глазах, она вспоминала его в тиши сгущавшихся сумерек.

– Я никак не могу понять, почему папа так спокойно воспринимает его отсутствие, – говорила она. – Он ведь любит его, мистер Одли! Даже вы могли бы заметить, что он действительно любит бедного Джорджа! И я не понимаю, как он мирится с его молчанием! Если б я была мужчиной, я бы сама отправилась в Австралию, нашла бы Джорджа и привезла домой; если, конечно, он еще жив, – тихо прибавила она.

Она отвернулась, глядя в окно на темнеющие небеса. Роберт коснулся ее руки и вздрогнул, несмотря на твердое намерение сдержать свои чувства; да и голос его тоже дрожал, стоило ему заговорить с ней.

– Может быть, лучше мне отправиться на поиски вашего брата?

– Вам? – Она повернулась к нему и пристально посмотрела в глаза. Взор ее застилали слезы. – Вам, мистер Одли? Неужели вы думаете, что я смогу просить вас принести такую жертву мне и тем, кого я люблю?

– Неужели вы не видите, Клара, что нет на свете такой жертвы, которую я не был бы готов принести для вас? Нет такого длительного путешествия, которое я отказался бы предпринять, если б только знал, что потом вы встретите меня и поблагодарите за преданную службу! Да я готов пересечь эту Австралию из конца в конец, лишь бы найти вашего брата, если вы того пожелаете, Клара. Я не вернусь, пока не найду его, – надеясь на самую малую награду с вашей стороны.

Он склонил перед ней голову. Прошло несколько минут в полном молчании.

– Вы очень добры и великодушны, мистер Одли, – наконец вымолвила она. – Но, мне кажется, вы предлагаете невозможное. Я не в силах отблагодарить вас за подобную жертву. Нет! Я не имею права принимать ее от вас.

– Нет, имеете! Это право, сделавшее меня навсегда вашим преданным рабом – хотели вы этого или нет. Это – моя любовь к вам, Клара! – воскликнул Роберт, падая на колени (довольно неуклюже, надо признаться) и покрывая маленькую ручку, скрытую в складках шелкового платья, страстными поцелуями.

– Я люблю вас, Клара! – повторил он. – Люблю! Вы можете сейчас же позвать отца и выставить меня из дома, если хотите, но я все равно не перестану любить вас, я буду любить вас всегда, всю жизнь!

Маленькая ручка выскользнула из его ладоней, правда, жест был не резкий и не сердитый; чуть дрожащие пальчики Клары на мгновение легонько коснулись его темных волос.

– Клара! Клара! – шептал он с мольбой. – Одно только слово – и я отправлюсь в Австралию на поиски вашего брата!

Ответа не было. Не знаю, как и почему такое происходит, но нет в подобных случаях ничего сладостнее молчания. Каждое мгновение – точно молчаливое признание, любая пауза – нежное «да».

– А может быть, нам отправиться в это путешествие вместе, дорогая? Вместе, как муж и жена? Да, мы поедем туда вместе, любовь моя, и вместе привезем домой вашего брата!

Четверть часа спустя мистер Харкурт Толбойз, войдя в освещенную лампой гостиную, обнаружил там Роберта Одли в полном одиночестве и вынужден был выслушать от него нечто такое, что удивило его до чрезвычайности. Подобно всем самодостаточным людям, он был совершенно слеп по отношению к тому, что происходило порой у него под самым носом, а потому был вполне уверен, что пребывание в Дорсетшире приятно его гостю исключительно в силу общения с ним самим, мистером Толбойзом, а также в силу спартанского образа жизни, принятого в его доме.

Поэтому его в известной степени постигло разочарование, однако же он нашел в себе силы пережить это и даже выразить некоторое (поистине стоическое!) удовлетворение тем оборотом, какой приняли события.

– Есть и еще один момент, по поводу которого, дорогой сэр, я хотел бы получить ваше согласие, – заявил Роберт, когда все остальные вопросы были улажены ко всеобщему удовлетворению. – Наш медовый месяц, с вашего разрешения, мы хотели бы провести, путешествуя по Австралии.

Мистер Толбойз был потрясен. Он даже смахнул с глаз нечто весьма напоминавшее слезы и протянул Роберту руку.

– Вы отправляетесь на поиски моего сына! – воскликнул он. – Да, да, привезите моего бедного мальчика домой, и я с радостью прощу вам то, что вы сейчас только что отняли у меня дочь!

Вот как случилось, что Роберт Одли поспешил в Лондон, чтобы отказаться от своей квартиры в Темпле, расплатиться с хозяйкой и навести справки о кораблях, отплывающих в июне из Ливерпуля в Сидней.

В Лондон он вернулся совершенно новым человеком, полным новых надежд и новых забот, вдохновленным новыми перспективами и новыми целями в жизни; он настолько переменился, что весь мир ему теперь казался сияющим и окрашенным исключительно в розовые тона, и только диву давался, как это раньше столь замечательная жизнь представлялась ему унылой и мрачной. В Грейндж-Хит он задержался до полудня, так что уже сгущались вечерние сумерки, когда он добрался до тенистых двориков Темпла и поднялся к себе в квартиру. Он застал миссис Малони за мытьем лестницы, чем она всегда занималась в субботние вечера, так что наверх ему пришлось подниматься в потоках мыльной пены, оставляя на ступенях грязные следы.

– Там вас целая куча писем дожидается, сэр, – сообщила достойная ирландка, поднимаясь с колен и прижимаясь к стене, чтоб датъ Роберту пройти. – И посылки тоже есть, и еще один джентльмен вас там дожидается; он уж много раз приходил, а сегодня решил непременно вас дождаться, потому что я ему сказала, что вы мне написали, чтоб я проветрила комнаты к вашему приезду.

– Прекрасно, миссис М.! Как только освободитесь, прошу вас, сходите за обедом да прихватите пинту шерри. А потом, пожалуйста, позаботьтесь о моем багаже, хорошо?

Он тихо поднялся к себе, размышляя о том, кем может оказаться этот нежданный гость. Он вроде бы никого не ожидал. Может, кто-то из кредиторов? Роберт бросил все свои дела в полном беспорядке, спешно уехав в Дорсетшир в ответ на приглашение мистера Толбойза, а потом так увлекся любовными переживаниями, что совершенно забыл о столь прозаических вещах, как неоплаченный счет от портного.

Он отворил дверь и вошел в гостиную. Канарейки пели прощальную песнь заходящему солнцу, желтоватый свет которого пробивался сквозь листья гераней. Посетитель сидел спиной к окну, опустив голову на грудь. Но едва Роберт вошел в комнату, как он вскинул голову и бросился ему навстречу. И тот, испустив громкий крик радости и удивления, раскрыл объятия своему потерянному другу – Джорджу Толбойзу!

Миссис Малони пришлось сходить в ближайшую таверну за еще одним обедом и дополнительной пинтой шерри. Молодые люди уселись поудобнее у камина, где так долго никто не сидел.

Мы с вами знаем, сколько всего Роберту необходимо было рассказать своему другу. Барристер старался быть деликатным и не касаться особенно болезненных моментов; он очень мало упоминал о той, что теперь обречена была доживать свой век в тихом пригороде богом забытого бельгийского городка.

Джордж Толбойз также был краток, вспоминая о событиях того солнечного дня, 7 сентября прошлого года, когда оставил своего друга спящим у ручья, а сам отправился на поиски жены, жившей под чужим именем, желая обвинить ее в заговоре, который едва не разбил ему сердце.

– Клянусь Господом, даже упав в черный зев колодца и прекрасно понимая, чья предательская рука толкнула меня туда, даже ожидая возможной смерти, я думал только о безопасности той, что так обманула меня. Я довольно быстро встал на ноги; подо мною была какая-то густая жижа; плечо сильно болело, рука явно была сломана – видимо, я ударился о стену колодца при падении. Несколько минут я почти ничего не соображал, оглушенный случившимся, но потом заставил себя начать подъем, понимая, что атмосфера на дне колодца чрезвычайно вредна. Мне помог опыт, накопленный в Австралии во время жизни в глуши; я умел карабкаться по стенам, как кошка. Стены колодца были сложены из грубых, необработанных камней, так что мне относительно нетрудно было взобраться наверх, опираясь спиной о противоположную стену колодца и помогая себе, насколько возможно, левой рукой, правая ведь была сломана. Мне тяжело вспоминать об этом, Боб; даже теперь мне кажется странным, что я, человек, так сильно уставший от жизни, решился на подобные усилия, чтобы спастись. Думаю, я взбирался наверх не менее получаса; в подобных обстоятельствах да еще с такой болью в сломанной руке любое время могло показаться вечностью. Нечего было и думать сразу же покинуть поместье – я вовсе не хотел, чтобы меня кто-нибудь заметил, а потому я прилег на траву за кустами лавра, совершенно вымотанный, почти теряя сознание, и принялся ждать наступления ночи. Человек, который меня там обнаружил, Роберт, и рассказал тебе остальное.

– Да, да, мой бедный друг, я все знаю.

Джордж, как выяснилось, так и не был в Австралии. Он действительно купил билет на «Викторию Регию» и даже взошел на борт этого судна, но потом передумал, обменял свой билет и сел на другой корабль, принадлежавший той же компании и отплывавший в Нью-Йорк. Он прожил в Америке до тех пор, пока ему не надоела эта ссылка, это полнейшее одиночество и жизнь вдали от друзей и близких.

– Джонатан очень мне помог, Боб, – рассказывал он. – И у меня было достаточно денег, чтобы жить вполне прилично; я даже собрался было на золотые прииски в Калифорнию, чтобы подзаработать еще, но они, к сожалению, закрылись. Я бы, наверное, мог завести там себе кучу друзей, но старая рана в сердце по-прежнему не давала мне покоя; на какое сочувствие я мог рассчитывать, если никто из этих людей и понятия не имел о моем горе? Мне очень не хватало твоей надежной руки, Боб, твоего дружеского рукопожатия, ведь ты так поддержал меня в самый трудный и самый печальный период моей жизни!