Роберт Одли сидел в библиотеке, глядя на лежащее перед ним письмо врача и размышляя о том, что ему еще предстоит сделать.

Он некогда поставил перед собой задачу разоблачить гнусную преступницу. Он был ее судьей, теперь становится ее тюремщиком. И пока он не сможет доставить лежащее перед ним письмо тому, кому оно адресовано, пока не передоверит заботы о своей подопечной персоналу заграничного закрытого санатория, страшное бремя не будет снято с его плеч и долг его не будет выполнен до конца.

Он отослал леди Одли короткую записку, сообщив, что намерен вскоре увезти ее из усадьбы в такое место, откуда она вряд ли когда-либо вернется. Он попросил ее, не теряя даром времени, собрать все необходимые ей вещи. Выехать он намеревался нынче же вечером.

Мисс Мартин, горничная миледи, сочла слишком уж тяжелой задачей – упаковать сундуки хозяйки так спешно, однако леди Одли принялась за сборы сама. Ей, казалось, доставляло удовольствие складывать шелковые и бархатные платья, собирать разбросанные повсюду украшения и безделушки. Нет, никто не сможет отобрать у нее то, что ей принадлежит по праву, думала она при этом. Они, видимо, намерены услать ее в далекие края, в неведомую ссылку; и все же ссылка – не тюрьма; никогда не следует терять надежду: на земле вряд ли найдется такое место, где ее красота ничего не будет стоить; красота даст ей новых защитников, новых рыцарей, новых вассалов, новых рабов. И она с головой погрузилась в сборы, отдавая ясные и точные приказания горничной, которая, впрочем, в этих слишком поспешных приготовлениях к отъезду видела лишь следствие какого-то несчастья, возможно, действительно банкротства, а потому не проявляла особого рвения. К шести вечера миледи отправила горничную сообщить мистеру Одли, что она совершенно готова к отъезду.

Роберт между тем уже выяснил из справочника Брэдшо, что городок Вильбрюмёз расположен довольно далеко от железной дороги и до него можно добраться только дилижансом из Брюсселя. Почтовый поезд Лондон – Дувр отправлялся в девять вечера, и они вполне могли успеть на него, ибо семичасовой поезд из Одли прибывал в Лондон в четверть девятого. Через Дувр и Кале они попадут в Вильбрюмёз завтра где-то после обеда.

Не так уж приятно описывать сие грустное ночное путешествие. Миледи прилегла на узкую койку в каюте, уютно закутавшись в свои меха; даже в минуту величайшего унижения и горя она не забыла прихватить свое любимое манто из русских соболей. Ее расчетливой и жадной натуре было никак не смириться с тем, что приходится расставаться с прелестными вещами, ранее ей принадлежавшими. Она сумела спрятать в сундуках среди шелковых вечерних платьев и хрупкие севрские чашечки, и дрезденские вазы. В стопки тончайшего кружевного белья она засунула золотые кубки, украшенные драгоценными камнями. Она забрала бы даже картины со стен и гобелены с кресел, вышитые по рисункам Гольбейна, если бы это было возможно. Однако все, что было ей под силу захватить с собой, она захватила и последовала за Робертом Одли угрюмо-послушная, и повиновение это было рождено отчаянием.

Роберт Одли мерил шагами палубу. В Дувре часы уже пробили двенадцать, и город походил на мерцающий огоньками полумесяц, охватывавший своими концами темную воду залива. Корабль разрезал носом набегающие волны, быстро направляясь к дружественному галльскому берегу. Роберт вздохнул с огромным облегчением, вспомнив, что скоро его миссия будет окончена. Потом подумал о том жалком существе, что дремлет в каюте, всеми покинутое. Однако стоило жалости к леди Одли охватить его – трудно было не пожалеть ее в нынешнем беспомощном положении, – как перед внутренним его взором неизменно возникало лицо Джорджа Толбойза, вспыхнувшее надеждой – таким Роберт видел своего друга один-единственный раз, в первый день по возвращении из Австралии; и это воспоминание неизменно порождало ужас в его душе – ужас перед тем, как легко отвратительная ложь разбила это любящее сердце.

«Удастся ли мне когда-нибудь забыть все это? – размышлял Роберт. – Смогу ли я забыть бледное, окаменевшее лицо Джорджа, когда он сидел напротив меня в кафе с газетой в руках? Есть такие преступления, которые ничем нельзя искупить; и это одно из них. Даже если бы мне удалось вернуть своего дорогого друга к жизни, я никогда не сумел бы залечить ту страшную рану, что была нанесена ему прямо в сердце; и как я ни старайся, прежнего Джорджа, такого, каким он был до того, как прочитал напечатанную в газете ложь, не вернуть».

На следующий день, когда солнце уже клонилось к закату, дилижанс, громыхая и покачиваясь на ухабах, выкатил на главную улицу городка Вильбрюмёз. Городок был старинный, большую часть его населения составляли клирики. И без того не слишком оживленный и веселый, в этот день под сереньким небом он казался еще более скучным и унылым. Рано зажженные фонари жалко поблескивали в надвигающихся сумерках и делали улицы еще более мрачными, вместо того чтобы освещать их; так светлячки своим слабым сиянием усиливают порой ощущение кромешной, непроницаемой тьмы. Этот провинциальный, расположенный в глуши бельгийский городок, казалось, целиком принадлежал прошлому; признаки старости и медленного разрушения заметны были на любом фасаде, на любой узенькой улочке; упадок был во всем – в полуразвалившихся крышах и почерневших от времени каминных трубах. Было совершенно невозможно вообразить, зачем ряд домов по одну сторону улочки был построен так близко к противоположному ряду зданий, что проезжавший дилижанс буквально сметал немногочисленных прохожих с жалкого подобия тротуара, если они не успевали вжаться в витрину какого-нибудь ближайшего магазинчика, стирая с нее при этом пыль и грязь своей одеждой. Вообразить причины подобной тесноты было совершенно невозможно, поскольку вокруг старого города простирались огромные ровные пространства земли, вполне достаточные для любых зданий, но почему-то пустовавшие. Критически настроенные путешественники, вероятно, нередко задавались также вопросом, почему самые узкие и самые неудобные улочки города – одновременно и самые оживленные, самые процветающие, в то время как современные, более широкие и значительно лучше обустроенные его бульвары пусты и безлюдны. Но Роберта Одли подобные соображения не заботили вовсе. Он сидел в углу дилижанса, внимательно следя за миледи, сидевшей в противоположном его углу, и размышлял о том, какое у нее сейчас выражение лица, если она так тщательно прячет его под вуалью.

Дилижанс был полностью в их распоряжении в течение всего пути от Брюсселя в Вильбрюмёз; это средство транспорта функционировало, видимо, более в силу традиции, нежели в надежде принести хоть какую-нибудь прибыль своим владельцам.

Миледи за все путешествие не произнесла ни слова, разве что односложно отказывалась от различных прохладительных напитков и закусок, что предлагал ей Роберт. Когда дилижанс выехал за пределы Брюсселя, она совсем пала духом; в какой-то момент она уже решила, что именно Брюссель и есть конечная цель их путешествия, но теперь в отчаянии отвернулась от окна, за которым проплывал скучный бельгийский пейзаж.

Голову она подняла, лишь услышав, что дилижанс с грохотом выкатился на огромную мощенную булыжником квадратную площадь, некогда располагавшуюся перед старинным монастырем, а теперь служившую передним двором убогой гостиницы, в подвалах которой буквально кишели крысы, чей писк был слышен даже наверху, в залитых солнечным светом комнатах.

Леди Одли содрогнулась, выйдя из дилижанса и очутившись в этом мрачном дворе. Роберта тут же окружили крикливые носильщики, затеявшие спор, кто потащит наверх багаж путешественников. Потом один из них куда-то убежал и вернулся с пароконным экипажем, запряженным такими маленькими лошадками, словно их сделали из одной нормальной лошади; он понукал их такими дьявольскими воплями, которые просто пугающе звучали в вечерней мгле.

Роберт оставил леди Одли в жалкой придорожной гостинице под присмотром сонного официанта, а сам отправился на другой конец тихого городка, чтобы как можно скорее завершить множество дел и без лишних объяснений и хлопот тихо поместить жену сэра Майкла в лечебницу, рекомендованную доктором Мосгрейвом. Нужно было переговорить с городскими властями; нужно было подписать бесчисленные обязательства; представить письмо английского врача; заверить множество документов – и все это, чтобы оставить несчастную там, где она останется до скончания веков. Прошло более двух часов, когда Роберт, наконец уладив все дела, вернулся в гостиницу, где нашел свою подопечную застывшей в той же позе, уставившейся пустыми глазами на восковую свечу и нетронутую чашку давно остывшего кофе перед нею.

Роберт вывел леди Одли на улицу, усадил в экипаж и сам уселся напротив.

– Куда вы меня везете? – произнесла она наконец. – Мне это, в конце концов, надоело: со мною обращаются как со скверным ребенком, которого заперли в темном чулане в наказание за дурное поведение. Куда мы едем?

– В одно лечебное заведение, где у вас будет достаточно времени, чтобы раскаяться в содеянном, миссис Толбойз, – мрачно отвечал Роберт.

Позади остались мощеные улицы; они миновали огромную угрюмую площадь, на которую, казалось, выходило не менее полудюжины церквей, и выехали на широкий, хорошо освещенный бульвар, где тени качавшихся голых ветвей метались по стенам домов, точно скелеты людей, пораженных дрожательным параличом. Дома по обеим сторонам бульвара были богатые; главным образом, величественные особняки, утопающие в садах; подле внушительных подъездных ворот красовались на каменных подставках алебастровые вазы с геранями. Скрипучий старый экипаж проехал еще примерно три четверти мили по этому бульвару и остановился против ворот, куда более старинных и тяжеловесных, чем все прочие здесь.

Миледи даже легонько вскрикнула, выглянув в окно. Мрачные тяжелые ворота были освещены каким-то допотопным огромным фонарем из кованого железа и стекла; едва горевшее в нем слабенькое пламя с трудом противостояло порывам мартовского ветра.

Кучер позвонил в колокол у въезда, и в стене, рядом с воротами, отворилась небольшая деревянная калитка; из нее выглянул седовласый мужчина, оглядев экипаж, он исчез, однако минуты три спустя появился вновь и отворил ворота настежь. Перед путниками открылся мрачный мощенный камнем двор.

Возница направил своих крохотных лошадок прямо к главному подъезду огромного дома из серого камня с несколькими длинными рядами окон, многие из которых были слабо освещены и выглядели как чьи-то бледные глаза, устало пялящиеся во мрак ночи.

Миледи, спокойная и холодная, как звезда на зимнем небосклоне, не сводила с этих окон глаз. Одно из них было занавешено коротковатой выгоревшей портьерой некогда красного цвета, и по этой портьере беспокойно металась черная тень – тень женщины с какой-то совершенно фантастической прической.

Внезапно леди Одли коснулась руки Роберта и указала на это окно.

– Я знаю, куда вы меня привезли, – заявила она. – Это сумасшедший дом!

Мистер Одли не ответил. Он спокойно помог ей спуститься из экипажа на землю, а затем подняться на невысокое каменное крыльцо, откуда двери вели в просторный холл. Там он передал письмо доктора Мосгрейва аккуратно и со вкусом одетой добродушной женщине средних лет, которая торопливо вышла им навстречу из небольшой комнаты рядом с холлом, похожей на контору регистратора в гостинице. Улыбнувшись, дама приветствовала прибывших и, куда-то отослав слугу с письмом, пригласила их пройти в небольшую уютную гостиную, прелестно обставленную, с желтыми, теплого оттенка занавесями на окнах, где горел небольшой камин.

– Мадам, вероятно, устала с дороги? – спросила дама по-французски, глядя на миледи с откровенным сочувствием и пододвигая ей кресло.

«Мадам» лишь томно пожала плечами и внимательно оглядела маленькую гостиную, не выразив, впрочем, особого восторга от увиденного.

– Что это за заведение, мистер Одли? – вдруг вскричала она. – Вы что же, считаете меня ребенком, которого легко провести? Что это такое? Сумасшедший дом, не так ли?

– Да, вы правы. Это maison de sante, миледи, – строго отвечал молодой человек. – И у меня нет ни малейшего желания обманывать вас на сей счет.

Миледи умолкла, в раздумье глядя на Роберта.

– Maison de sante, – повторила она. – Психиатрическая лечебница. Да, во Франции подобные заведения именуют весьма деликатно. В Англии это назвали бы куда проще: сумасшедший дом. Это ведь лечебница для душевнобольных, не так ли, мадам? – по-французски спросила она у встретившей их женщины, нетерпеливо постукивая ногой по навощенному полу.

– Нет, что вы, мадам! – отвечала та протестующе. – Это замечательное заведение – санаторий, где все очень хорошо…

Тут появился и сам хозяин «замечательного заведения», он вошел в гостиную, сияя чрезвычайно доброжелательной улыбкой. В руке он держал письмо доктора Мосгрейва.

Его напыщенная речь сводилась примерно к следующему: у него просто нет слов, чтобы выразить, как он счастлив познакомиться с месье Одли; он готов сделать для него все что угодно; он лично проследит, чтобы все желания друга его коллеги и доброго знакомого, замечательного, поистине выдающегося английского доктора, были в точности исполнены. Из письма доктора Мосгрейва, прибавил он вполголоса, ему уже многое ясно, и он готов полностью взять на себя все заботы о столь очаровательной и милой мадам… мадам?..

Он вежливо помедлил, глядя на Роберта, и тот вспомнил, что ему рекомендовали представить леди Одли под вымышленным именем.

Он предпочел пока что сделать вид, что не слышит вопроса. Кому-то может показаться довольно несложным – назвать первое попавшееся имя, однако мистер Одли вдруг словно забыл все имена на свете, кроме своего собственного и имени своего утраченного друга.

Хозяин санатория, видимо, понял его затруднения. Он тут же обратился к встретившей их женщине и сказал что-то насчет номера 14-бис. Женщина сняла один из ключей, висевших над камином, взяла восковую свечу из подсвечника в углу комнаты, зажгла ее, а затем проследовала через мощенный каменными плитами холл наверх, по широкой скрипучей лестнице полированного дерева.

Английский доктор в своем письме информировал бельгийского коллегу, что можно совершенно не стесняться в средствах – лишь бы дама, которую поручают его заботам, была устроена со всеми возможными удобствами. Действуя в соответствии с этим указанием, месье Валь проводил своих гостей в роскошные апартаменты, состоявшие из просторной передней с выложенным черными и белыми мраморными плитами полом, однако довольно плохо освещенной, а потому казавшейся мрачной, точно келья или какой-то подвал; салона, отделанного тяжелыми и унылыми бархатными драпировками, наводящими на мысль о роскошной погребальной процессии; и спальни, где находилась кровать, столь искусно укрытая со всех сторон плотным пологом, что, казалось, в нее не было иной возможности лечь, кроме как разрезав ножом одну из занавесей.

Миледи с отчаянием взирала на все это. Лучшие апартаменты санатория и впрямь выглядели сейчас жалко и уныло в неярком свете единственной свечи, слабое призрачное пламя которой, многократно отражаясь от полированных поверхностей, превращалось во множество еще более бледных призраков, мелькавших то на вощеном полу, то на деревянных панелях, которыми были обшиты стены, то на оконном стекле, то в зеркале и каких-то странных предметах на стенах, которые миледи сперва приняла за дорогие украшения, но на самом деле оказались дешевыми подделками под старинную оловянную посуду.

И вот, оказавшись среди всего этого жалкого и линялого великолепия, потертого бархата, потемневшей позолоты и полированного дерева, миледи без сил опустилась в стоявшее посреди комнаты кресло и в отчаянии закрыла лицо руками. Ее тонкие белые пальцы словно светились в полумраке; бриллианты в перстнях дрожали, испуская тонкие лучики света. Роберт и доктор удалились в соседнюю комнату, где вполголоса что-то обсуждали. Мистеру Одли почти нечего было добавить к уже сказанному в письме доктора Мосгрейва, который сформулировал все гораздо более четко, чем сумел бы сам Роберт. После длительных раздумий он наконец выбрал имя: миссис Тэйлор; оно казалось ему наиболее простым и подходящим для данного случая. Он заявил доктору Валю, что миссис Тэйлор, его дальняя родственница, унаследовала душевный недуг от матери, о чем, видимо, месье Валя информировал в своем письме и доктор Мосгрейв; что у мадам в последнее время проявились некоторые опасные признаки обострения наследственного безумия, которое прежде дремало в ее организме, однако ее все же нельзя назвать по-настоящему сумасшедшей. Он очень просил доктора проявить по отношению к мадам максимальную заботу, внимание и сочувствие; прощать ей, насколько возможно, любые ее выходки, однако же ни при каких обстоятельствах не разрешать ей покидать территорию клиники без сопровождения в высшей степени надежного человека, способного обеспечить ее охрану. К тому же он обратил внимание доктора еще на один момент, а именно: мсье Валь, будучи сам протестантом (доктор учтиво поклонился), вероятно, сумеет найти поблизости доброго и благожелательного пастора, способного укрепить несчастную, поддержать ее духовным советом, дать ей необходимое утешение, в котором она, изрек Роберт мрачно, сейчас особенно нуждается.

Собственно, эти немногочисленные условия, а также необходимая договоренность об улаживании денежных дел, что время от времени будет осуществляться только непосредственно самим мистером Одли и доктором Валем без каких-либо посредников, и составляли суть их разговора, продолжавшегося не более четверти часа. Миледи они застали в том же положении, в каком и оставили ее; она по-прежнему сидела, закрыв лицо руками, унизанными кольцами.

Роберт склонился к ней и прошептал на ухо:

– Вас здесь будут знать как миссис Тэйлор. Не думаю, чтоб вам захотелось открыть свое настоящее имя.

Она только кивнула в ответ, не отнимая ладоней от лица.

– У мадам будет своя прислуга, полностью предоставленная в ее распоряжение, – сообщил месье Валь. – Все желания мадам будут неукоснительно исполняться – все разумные желания, конечно, – подчеркнул он. – Мы не пожалеем усилий, чтобы сделать пребывание мадам в Вильбрюмёз не только приятным, но и полезным для ее здоровья. Все наши пациенты обычно обедают вместе, если, конечно, они того желают. Я тоже иногда обедаю вместе с ними. Что же до моего заместителя, весьма достойного человека и знающего врача, то он обедает с ними всегда. Живу я рядом, во флигеле, с женой и детьми; мой заместитель живет в главном корпусе. Мадам может вполне положиться на нас, мы сделаем все, чтобы обеспечить ей должный комфорт.

Месье Валь еще долго распространялся на эту тему, потирая руки и сияя улыбкой. Однако мадам вдруг вскочила, страшно напряженная, и, отняв наконец от лица ладони, велела доктору замолчать.

– Оставьте же меня наедине с тем, кто меня сюда привез! – вскричала она. – И наконец замолчите!

И указала на дверь резким повелительным жестом, таким резким, что широкий шелковый рукав ее платья щелкнул, как кнут. Французские слова со свистом вылетали сквозь ее стиснутые зубы; казалось, этот язык сейчас гораздо больше соответствует ее настроению и состоянию, чем английский.

Доктор лишь пожал плечами и вышел в темную переднюю, бормоча себе под нос что-то вроде «увы, какой прелестный демон» и разводя руками. Леди Одли тут же захлопнула за ним дверь и, стоя к ней спиной и придерживая ручку рукой, обернулась и посмотрела Роберту Одли прямо в лицо.

– Вы привезли меня сюда, чтобы похоронить, как в могиле, мистер Одли! – воскликнула она. – О, вы отлично воспользовались данной вам властью, жестокий вы человек!

– Я сделал то, что считаю справедливым по отношению к другим и милосердным по отношению к вам, – спокойно отвечал Роберт. – Я бы счел себя преступником по отношению к обществу, оставив вас на свободе после… после исчезновения Джорджа Толбойза и пожара в Маунт-Станнинг. Я привез вас в санаторий, где к вам будут хорошо относиться и где вы будете под наблюдением врачей, которые отчасти представляют себе историю вашей жизни и болезни и которые никогда не станут вас в чем-то обвинять или чем-то попрекать. Вы обретете наконец ту спокойную и тихую жизнь, миледи, которую в этой католической стране многие добропорядочные женщины с радостью выбирают для себя сами и счастливо идут по ней до самой смерти. Одиночество ваше в этом заведении будет не большим, чем одиночество королевской дочери, которая спасается в тиши и покое монастыря от злобы мирской. Я полагаю, это ничтожная кара за те грехи, что вы совершили, но я не требую от вас даже покаяния. Живите здесь, и со временем вы раскаетесь, никто не станет вас здесь ни мучить, ни преследовать. Вам остается только одно: вспоминать свою прошлую жизнь и каяться!

– Не могу! – вскричала миледи, яростно отбрасывая назад волосы и открывая побледневшее лицо. Ее расширенные глаза в упор глядели на Роберта. – Не могу и не желаю! Неужели это все из-за моей красоты? Неужели все мои планы и мечты окончились темницей? Неужели бесконечные бессонные ночи, наполненные страхом за свою жизнь, были пережиты мной напрасно? Лучше уж было сдаться сразу – все равно конец был бы тот же! Надо было покориться своему проклятию, покончить со всем, когда я узнала, что Джордж Толбойз вернулся в Англию!

Она яростно дернула себя за золотистый локон, словно желая вырвать волосы с корнем. Эти локоны не спасли ее, не выполнили своего предназначения, не помогли ей – эти роскошные золотистые кудри, столь красиво подчеркивавшие бездонную синеву глаз… Теперь она почти ненавидела свою красоту.

– Ах, если б я могла рассмеяться вам в лицо и снова бросить вам вызов! – продолжала она. – Если б только я могла покончить с собой! Но я и этого сделать не в состоянии – несчастное, жалкое, трусливое создание! Такой я была всегда, с самого рождения. Я всегда всего боялась: страшного недуга, унаследованного от матери, бедности, Джорджа Толбойза, вас…

Она вдруг умолкла, по-прежнему стоя возле двери и словно преграждая Роберту путь.

– Знаете ли вы, о чем я думаю? – спросила она наконец. – О чем я думаю сейчас, глядя на вас в этой мрачной комнате? Я вспоминаю тот день, когда Джордж Толбойз… исчез!

Роберт вздрогнул, лицо его побледнело, дыхание участилось и стало хриплым.

– Он тогда точно так же стоял прямо напротив меня, – продолжала миледи. – Вы мне как-то сказали, что не оставите в парке камня на камне, что сровняете дом с землей, но найдете тело вашего погибшего друга. Вам нет нужды делать это: тело Джорджа Толбойза покоится на дне старого колодца, что находится в зарослях позади липовой аллеи.

Роберт Одли вскрикнул и в ужасе сжал виски ледяными руками.

– О Господи! – пробормотал он после длительного и страшного молчания. – Неужели даже те ужасные подозрения, что не выходили у меня из головы все это время, не смогли подготовить меня к тому, чтобы услышать наконец ваше чудовищное признание?!

– Он нашел меня в липовой аллее, – сказала миледи тем же лишенным выражения голосом, каким рассказывала тогда в библиотеке историю своей полной предательств жизни. – Я знала, что рано или поздно он найдет меня, и была готова к этой встрече. Я, правда, надеялась подкупить его, пообещать сделать все что угодно, лишь бы не расставаться с тем положением и богатством, которого добилась; лишь бы не возвращаться к прежней жалкой жизни. Но он явился и стал упрекать меня и заявил, что, пока он жив, он никогда не простит мне ту ложь, что разбила его сердце. Он так и сказал: дескать, я «вырвала сердце у него из груди и растоптала его», и теперь у него нет больше сердца и нет жалости ко мне. Он сказал, что он простил бы мне любое зло, но только не этот хладнокровный, преднамеренный обман. Он сказал мне все это, и еще многое другое, и еще добавил, что ничто на земле не сможет заставить его отказаться от намерения немедленно отвести меня к тому человеку, которого я обманула, и заставить признаться ему во всем. Он понятия не имел о том страшном недуге, что я унаследовала от матери. Он не представлял, как легко довести меня до бешенства. Он загнал меня в угол – как позже загнали меня в угол вы; он был столь же беспощаден, сколь беспощадны были вы. Мы объяснялись в зарослях шиповника, у колодца. Я присела на обвалившийся угол сруба, а Джордж Толбойз стоял, прислонившись к вороту, на котором еле держалось ржавое железное колесо; оно еще громыхало о ворот всякий раз, как он менял положение. Потом я встала, решив разом ответить на все его упреки и обвинения, и высказала ему все, все, что было у меня на душе. Я сказала ему, что, если он попытается разоблачить меня перед сэром Майклом, я объявлю его сумасшедшим или лжецом; я сказала, что ему никогда не удастся убедить человека, который меня любит – причем любит слепо! – в том, что у него, Джорджа Толбойза, есть на меня какие-то права. Я уже повернулась, чтобы уйти, но он схватил меня за руку. Вы потом видели синяки у меня на запястье – их оставили его пальцы. Вы тогда, заметив их, не поверили моему объяснению, и я уже тогда поняла, мистер Одли, что вы – человек, которого мне следует опасаться.

Она помолчала, словно ожидая, что Роберт заговорит, но он стоял молча и неподвижно, ожидая конца ее рассказа.

– Джордж Толбойз угрожал мне тем же, чем и вы, – продолжила миледи. – Он поклялся, что если на свете есть хоть один свидетель, способный подтвердить мою личность, то, даже если его отделяет от Одли полмира, он найдет этого свидетеля и доставит сюда, чтобы тот подтвердил, кто я такая на самом деле, и разоблачил меня. И тогда меня охватило безумие. И я выдернула гнилой ворот вместе со ржавым колесом у него из-под рук, и Джордж Толбойз с ужасным криком упал в черный зев колодца. Если верить легенде, у этого колодца нет дна. Не знаю, насколько он глубок на самом деле. Надо полагать, он давно высох: всплеска я не услышала – только глухой удар. Я нагнулась и заглянула в колодец, но не увидела ничего, кроме черной пустоты. Я встала на колени и долго прислушивалась, но оттуда не доносилось ни звука. Господь один ведает, какой эти четверть часа показались мне вечностью!

Когда она наконец умолкла, Роберт Одли не произнес ни слова. Он только шагнул к двери, которую закрывала собой Хелен Толбойз. Будь из комнаты какой-нибудь другой выход, Роберт с радостью воспользовался бы им. Ему претила мысль хотя бы мгновенно соприкоснуться с этим отвратительным созданием.

– Дайте мне пройти, прошу вас, – ледяным тоном проговорил он.

– Вот видите, мне совершенно не страшно было признаться вам в этом, – насмешливо заявила Хелен Толбойз. – Про двум причинам. Во-первых, вы не посмеете использовать мое признание против меня, потому что прекрасно знаете, что это убьет вашего любимого дядюшку, особенно если я попаду на скамью подсудимых. Ну а вторая причина такова: никакой суд не в силах вынести мне приговор страшнее, чем это пожизненное заключение в сумасшедшем доме! Видите, мистер Одли, я отнюдь не испытываю благодарности за ваше милосердие, ибо прекрасно знаю, чего оно стоит!

Она отступила в сторону, и Роберт, так и не сказав более ни слова и даже не взглянув на нее, быстро вышел из комнаты.

Через полчаса он уже сидел в гостинице за накрытым к ужину столом, однако не в силах был проглотить ни кусочка; он не мог ни на мгновение избавиться от стоявшего перед глазами Джорджа Толбойза, предательски убитого в усадьбе Одли-Корт.