Миледи всю ночь до самого утра спала глубоким сном, всю эту длинную холодную ночь. Преступники часто спят так крепко свою последнюю ночь перед казнью, и наутро тюремщику приходится даже будить узника, пребывающего в самом мирном сне.

Игра была сыграна. Леди Одли проиграла. Не думаю, что она сделала неверный ход или упустила возможность схитрить, просто на руках у ее противника были слишком сильные карты.

Впервые с того дня, когда она узнала из газет о возвращении из Австралии Джорджа Толбойза, у нее было покойно на душе. Теперь она могла наконец отдохнуть, потому что ныне ее второй муж и его родные знали о ней все. Никакие новые разоблачения ей более не грозили. Она наконец сбросила это ужасное бремя, освободилась от своей страшной тайны, тяготившей ее, и эгоистичная чувственность вновь завладела ее натурой. И она мирно спала, уютно устроившись в теплой постели под мягкими шелковыми покрывалами в тени зеленых занавесей. Горничной она велела лечь на софе в той же комнате и оставить лампу на всю ночь зажженной.

Не то чтобы она боялась, что в тихие ночные часы ей явится какой-нибудь призрак. Нет, она была слишком эгоистична, чтобы заботиться о таких вещах, тем более что была уверена в полнейшей безвредности призраков и привидений. До сего дня она боялась только Роберта Одли, но теперь этот страх миновал. Мистер Одли уже сделал все, что мог, даже самое худшее, и она была уверена, что он более не предпримет ничего, способного нанести ущерб тому имени, которое так сильно уважал.

«Теперь они, наверное, постараются меня куда-нибудь упрятать, – думала миледи. – Ничего более худшего они придумать для меня не смогут».

Она теперь казалась себе кем-то вроде важного государственного преступника, о котором обязаны позаботиться должным образом. Кем-то вроде Железной Маски. Равнодушие относительно своей дальнейшей судьбы овладело ею. За последние несколько дней она как бы успела прожить тысячу лет и полностью исчерпала свои физические силы и способность противостоять страданиям. По крайней мере, пока что.

Утром она выпила крепкого чаю и съела несколько крошечных тостов. Она казалась совершенно спокойной – такими бывают приговоренные к смертной казни во время своего последнего завтрака, когда тюремщики следят, чтобы узник не проглотил ложку или не отгрыз кусок от тарелки, словом, не сделал над собой чего-нибудь, что помогло бы ему избегнуть рук палача. Миледи позавтракала, приняла ванну, после которой надела свой самый изысканный пеньюар и надушила волосы самыми дорогими духами. Она немного побродила по своему будуару, равнодушно любуясь всей этой роскошью, ни разу не вспомнив, однако, о том, кто с трогательной заботой постарался украсить для нее эти апартаменты; немые свидетельства его любви – дорогие безделушки, драгоценности, предметы туалета и тому подобное – были сейчас небрежно разбросаны повсюду. Нет, сейчас леди Одли думала о другом – о том, например, сколько могли бы стоить все эти вещи и как ужасно жаль утратить их навсегда.

Выходя из комнаты, она взглянула в огромное зеркало. Глубокий и продолжительный сон вернул ее лицу розовый румянец, а синим глазам – естественную живость. Лихорадочный их блеск, что так страшно поражал вчера, погас; миледи победоносно улыбнулась, словно вбирая в себя отражение собственной красоты. Нет, она могла не опасаться, что враги заклеймят ее раскаленным железом и лишат той красоты, что принесла им столько горя и несчастий – как бы то ни было, а уничтожить ее красоту они не посмеют! Она была совершенно уверена теперь, что они просто бессильны лишить ее этого достояния.

Мартовское утро было солнечным, небо – удивительно ярким. Миледи накинула на плечи индийскую шаль, эта шаль когда-то обошлась сэру Майклу в сотню гиней. Думаю, она захватила ее нарочно, полагая, что столь дорогая вещь может еще пригодиться, если ее внезапно куда-нибудь увезут. По крайней мере, следует прихватить с собой хоть что-то из всей этой роскоши. Ведь она всю жизнь мечтала обладать прекрасным домом, дорогой мебелью, роскошными каретами и лошадьми, бесценными украшениями и кружевами – ничего удивительного, что она и теперь, в минуту отчаяния, цеплялась за то, что было ей дороже всего на свете. Будь она Иудой, она точно так же цеплялась бы за свои тридцать сребреников.

Мистер Одли завтракал в библиотеке. Он долго сидел над чашкой остывшего чая, куря свою пенковую трубку и мрачно размышляя о задаче, которую ему предстояло выполнить.

«Мне, видимо, следует положиться на опыт этого доктора Мосгрейва, – думал он. – Врачи и юристы в девятнадцатом веке поистине заменили собой исповедников. Несомненно, он сможет мне помочь».

Утренний скорый из Лондона приходил в половине одиннадцатого, а без пяти одиннадцать Ричардс объявил о прибытии доктора Олвина Мосгрейва.

Врач с Сэвил-Роу оказался высоким мужчиной лет пятидесяти, довольно тощим, с несколько болезненным, желтоватым цветом лица, впалыми щеками и глазами того бледно-серого цвета, который, вероятно, некогда был голубым, а потом выцвел до почти, так сказать, нейтрального оттенка. Какими бы значительными знаниями в области медицинских наук ни обладал доктор Мосгрейв, он явно был бессилен нарастить побольше мяса на свои кости и прибавить румянца своему лицу. Взгляд его казался странно отсутствующим, однако же чувствовалось, что вряд ли что-то может ускользнуть от внимания этого человека. Судя по его виду, он настолько привык за свою долгую жизнь выслушивать других и сопереживать им, что давно утратил собственную индивидуальность и растерял способность чувствовать самостоятельно.

Он поклонился Роберту Одли, уселся напротив него и обратил свой профессионально внимательный взгляд на молодого барристера. Роберт заметил, что во взгляде доктора на мгновение появилось озабоченное и вопросительное выражение.

«Он, видимо, думает, не я ли пациент, к которому его вызвали, – решил Роберт. – И уже ищет следы безумия у меня на лице».

Тут доктор Мосгрейв заговорил, словно отвечая на невысказанную вслух мысль Роберта.

– Вы срочно вызвали меня по поводу… собственного состояния, сэр? – строгим голосом спросил он.

– О нет!

Доктор Мосгрейв взглянул на часы – превосходный хронометр работы Бенсона стоимостью в добрые полсотни гиней. Часы он носил в жилетном кармашке и обращался с ними столь небрежно, словно это была какая-нибудь картофелина.

– Мне нет нужды напоминать вам, что мое время стоит дорого, – произнес он. – Из вашего сообщения я понял, что вы нуждаетесь в моей помощи в связи с… некоторой, как я понимаю, опасностью; иначе я бы сегодня сюда не приехал.

Роберт Одли продолжал мрачно смотреть в огонь, не зная, как начать этот неприятный разговор.

– С вашей стороны было весьма любезно откликнуться на мое приглашение, доктор Мосгрейв, – наконец произнес он, совершив над собой некоторое усилие. – И я очень вам благодарен! Я намерен обратиться к вам по вопросу чрезвычайно деликатному и даже болезненному, гораздо более болезненному, чем можно выразить словами. Я намерен просить вашего совета в одном весьма трудном деле и готов довериться, практически вслепую, вашему опыту в надежде, что вы сумеете помочь людям, которые мне очень дороги, в том чрезвычайно трудном положении, в котором все мы неожиданно оказались.

Равнодушно-деловое выражение на лице доктора Мосгрейва сменилось живой заинтересованностью.

– Насколько я полагаю, – продолжал Роберт, – для врача откровенность пациента столь же священна, как и тайна исповеди?

– Да, несомненно.

– И тайна ее не будет нарушена ни при каких обстоятельствах?

– Безусловно.

Роберт Одли умолк и снова уставился в камин. Стоит ли все же рассказывать этому доктору мрачную историю леди Одли?

– Мне сообщили, доктор Мосгрейв, что вы по большей части занимались именно лечением душевных болезней, точнее сказать безумия. Так?

– Да, я почти всю свою жизнь посвятил именно этому.

– В таком случае вам, вероятно, нередко приходилось выслушивать весьма странные и даже ужасные признания?

Доктор Мосгрейв лишь молча поклонился с видом человека, способного хранить в своем бесстрастном сердце тайны хоть целой нации, ни в коей мере не страдая под бременем подобной ноши.

– История, которую я намереваюсь вам поведать имеет ко мне лишь косвенное отношение, – произнес Роберт после некоторой паузы, – поэтому вы, надеюсь, простите меня, если я еще раз напомню, что тайна эта не должна быть раскрыта ни при каких условиях и ни при каких обстоятельствах?

Доктор Мосгрейв снова поклонился. На сей раз, может быть, чуть более сдержанно.

– Я весь внимание, мистер Одли, – произнес он холодно.

Роберт придвинул свое кресло поближе к креслу врача и тихим голосом начал пересказывать тому историю, которую вчера, стоя на коленях в этой же самой комнате, рассказывала леди Одли. На лице доктора, постоянно внимательно смотревшего на рассказчика, за все это время не проявилось ни малейших признаков удивления. Один раз он даже улыбнулся – когда Роберт дошел до разоблачения заговора, составленного в Вентноре. Роберт Одли закончил свой рассказ на том месте, где сэр Майкл оборвал признания миледи, ни разу не упомянув об исчезновении Джорджа Толбойза и о своих ужасных подозрениях в связи с этим событием. Не рассказывал он и о пожаре, устроенном миледи в таверне.

Доктор Мосгрейв только мрачно покачал головой, выслушав рассказ до конца.

– Вам больше нечего мне сказать? – спросил он.

– Нет. Не думаю, чтобы стоило упоминать о всяких незначительных мелочах, – уклончиво отвечал Роберт.

– Итак, вы хотели бы доказать, что леди Одли сошла с ума и, таким образом, не может нести ответственности за свои поступки. Так, мистер Одли?

Роберт в изумлении уставился на врача. «Интересно, – думал он, – как это ему удалось так быстро выявить мое тайное устремление?»

– Видимо, вы правы. Если это возможно, я хотел бы считать ее сумасшедшей, мне хотелось бы найти для нее хоть какое-нибудь оправдание.

– И избежать скандала, связанного с судом лорда-канцлера? Я правильно понял вас, мистер Одли?

Роберт вздрогнул и молча склонил голову в знак согласия. Правда, кое-чего он опасался гораздо больше, чем суда лорда-канцлера: суда присяжных по обвинению миледи в убийстве. Сколько раз он просыпался среди ночи от одного и того же кошмарного видения: битком набитый зал для судебных заседаний, леди Одли на скамье подсудимых и жадные, любопытные взгляды со всех сторон…

– Боюсь, что я никоим образом не могу быть вам полезен, – спокойно продолжал доктор. – Я могу, разумеется, осмотреть леди, если вы того желаете; но в ее сумасшествие я не верю.

– Отчего же?

– Оттого, что во всем, что она совершила, нет ни единого признака безумия. Напротив. Она убежала из дому – потому что ей не нравилось жить там; она покинула его в надежде найти другой, получше. В этом нет ничего необычного. Она совершила преступление, второй раз выйдя замуж при живом первом муже, потому что рассчитывала приобрести состояние и положение в обществе. Тоже ничего необычного. Даже оказавшись в отчаянном положении, она не стала предаваться отчаянию, а сумела найти отличное и весьма разумное решение, благополучно осуществила составленный ею заговор, а это, знаете ли, требует холодного ума и решительности. Не вижу во всем этом признаков сумасшествия.

– Но ее наследственность…

– Она может проявиться в следующем поколении, у детей этой леди, – если она вообще имела место, эта наследственность. Подобные заболевания вовсе не обязательно передаются от матери к дочери. Я рад был бы помочь вам, мистер Одли, однако, выслушав ваш рассказ, я не обнаружил ни признаков, ни доказательств наличия душевного заболевания. И не думаю, что в Англии хоть один суд присяжных примет во внимание довод о безумии в деле, подобном вашему. Самым лучшим в вашем случае было бы отправить даму к ее первому мужу – если, конечно, он ее примет.

Роберт вздрогнул при упоминании о погибшем друге.

– Ее первый муж умер, – пробормотал он. – По крайней мере, он пропал без вести некоторое время назад… И у меня есть основания считать его умершим.

Доктор Мосгрейв заметил и то, как вздрогнул его собеседник, и то, как напряженно он говорил о Джордже Толбойзе.

– Стало быть, первый муж леди Одли пропал без вести, – задумчиво и с некоторым нажимом повторил доктор. – И вы считаете, что он мертв.

Он некоторое время помолчал, глядя в огонь.

– Мистер Одли, – произнес он затем, – если вы намерены были довериться мне, то вряд ли стоило делать это только наполовину. Вы не рассказали мне самого главного.

Роберт резко поднял голову. На лице его застыло выражение боли и изумления.

– Я вряд ли смогу воспользоваться своим богатым опытом, – продолжал доктор Мосгрейв, – если не сумею понять, где кончается ваше доверие и начинается скрытность. Вы рассказали мне лишь половину истории этой дамы, мистер Одли. Вы должны рассказать мне остальное, если хотите, чтобы я смог предложить вам какое-то решение. Итак, что сталось с ее первым мужем?

Он задал свой вопрос самым решительным тоном, будто твердо зная, что именно здесь ключ к разгадке всей этой истории.

– Я уже говорил вам, доктор Мосгрейв, что не знаю.

– Верно, вы так сказали, – отвечал врач, – однако по выражению вашего лица нетрудно было догадаться: вы подозреваете, что было совершено преступление!

Роберт Одли молчал.

– Если вы хотите, чтобы я был вам полезен, вы должны мне довериться, мистер Одли, – продолжал врач. – Первый муж леди Одли исчез – когда и каким образом? Я желаю знать всю историю его исчезновения.

Роберт некоторое время продолжал молчать. Потом все же поднял голову и заговорил:

– Я верю вам, доктор Мосгрейв. И целиком полагаюсь на вашу доброту, честь и порядочность. Я не прошу вас скрыть что-либо такое, что могло бы принести вред обществу, я лишь прошу вас помочь мне спасти от бесчестья славное имя нашей семьи, если совесть позволит вам сделать это.

И он рассказал доктору историю исчезновения Джорджа, поведал и о своих сомнениях и опасениях, хотя и весьма неохотно.

Доктор Мосгрейв выслушал его так же спокойно, как слушал раньше. Роберт закончил свою речь самым искренним воззванием к лучшим чувствам доктора, умоляя пощадить доброго и великодушного старика, который на горе себе доверился гнусной обманщице.

По спокойному и внимательному лицу доктора Мосгрейва невозможно было прочитать ничего – ни сочувствия, ни осуждения. Когда Роберт умолк, доктор поднялся с места и еще раз посмотрел на свои часы.

– У меня есть еще двадцать минут, – сказал он. – С вашего разрешения, я хотел бы все же осмотреть леди Одли. Вы говорили, что ее мать умерла в сумасшедшем доме?

– Да. Вам не требуется моего присутствия при этом осмотре?

– Нет, я предпочел бы остаться с миледи наедине.

Роберт позвонил, и горничная миледи проводила доктора наверх.

Через десять минут он снова спустился в библиотеку, где его ожидал Роберт.

– Я поговорил с леди Одли, – тихо сказал доктор. – Мы с нею прекрасно поняли друг друга. Да, она, несомненно, больна. Но ее болезнь находится, так сказать, в латентном состоянии; она может так никогда и не проявиться или же проявится всего раз или два за всю ее жизнь. Весьма возможно, что тогда она проявится в наихудшем варианте: в виде всепоглощающей мании, например. Однако, скорее всего, такой приступ продлится недолго, да и развиться он может лишь под влиянием сильнейшего душевного волнения. Полагаю, миледи больна не слишком тяжело, хотя, безусловно, унаследовала этот недуг от матери. Она обладает хитростью сумасшедшей, но при этом чаще всего сохраняет благоразумие здравомыслящего человека. И все же, мистер Одли, я обязан сказать вам – леди Одли опасна!

Доктор Мосгрейв замолчал и пару раз прошелся по комнате, прежде чем продолжить.

– Я не стану обсуждать с вами, насколько обоснованы ваши подозрения, мистер Одли, – произнес он наконец. – Однако должен сообщить вам следующее: хотя мистер Джордж Толбойз и пропал без вести, у вас нет ни одного конкретного доказательства его смерти. А коли у вас нет таких доказательств, вы не в состоянии представить в суд никаких улик против леди Одли, разве что сообщите, что у нее имелся мощный побудительный мотив избавиться от первого мужа. Однако ни один суд присяжных во всем Соединенном королевстве не вынесет ей приговора на основании одной лишь этой улики.

Роберт поспешно перебил доктора:

– Уверяю вас, сэр, я больше всего на свете опасаюсь огласки и бесчестья!

– Несомненно, мистер Одли, – холодно отвечал врач. – Однако вы не вправе рассчитывать на то, что я стану помогать вам в укрывательстве одного из самых опасных преступлений против общества. Обладай я достаточными доказательствами убийства, совершенного этой женщиной, я бы категорически отказался помогать вам в попытке упрятать ее подальше от рук правосудия, даже если бы при этом пострадала честь не одного, а ста благородных семейств. Однако достаточных доказательств в пользу вашего подозрения я не вижу, а потому сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам.

Роберт схватил врача за руки.

– Я не в силах выразить вам свою благодарность! – с чувством вскричал он. – Может быть, потом я и сумею найти достойные слова… Благодарю вас, благодарю! От имени сэра Майкла и от своего собственного!

– У меня осталось всего пять минут, – заметил доктор Мосгрейв, улыбаясь в ответ на этот взрыв благодарности, – и мне надо еще успеть кое-что написать.

Он сел за столик у окна, где стояли письменные принадлежности, окунул перо в чернильницу и начал быстро писать. Минут семь он писал, заполнив три страницы, затем отбросил перо и сложил письмо. Вложил его в конверт и, не заклеивая, вручил Роберту Одли.

Адрес на конверте гласил:

«Месье Валю, Вильбрюмёз, Бельгия».

Роберт Одли с некоторым сомнением поглядел сперва на этот адрес, потом на доктора, как раз натягивавшего свои перчатки с видом столь озабоченным, словно он никогда в жизни не выполнял ничего более важного.

– Письмо это, – сказал он, отвечая на вопросительный взгляд Роберта Одли, – адресовано моему старинному приятелю, владельцу и главному врачу превосходного санатория для душевнобольных, расположенного в городке Вильбрюмёз. Он, несомненно, охотно поместит леди Одли в свой санаторий и возьмет на себя все заботы о ее будущем; оно, кстати, будет не слишком интересным и богатым событиями.

Роберт хотел уже вновь рассыпаться в благодарностях, но доктор Мосгрейв остановил его властным жестом.

– С того момента, как леди Одли переступит порог этого заведения, – сказал он, – ее жизнь – в том смысле, в каком это понятие обычно связывается с разнообразными поступками и впечатлениями, – будет окончена. Какие бы тайны ни таила ее прошлая жизнь – они останутся тайнами навеки! Какие бы преступления миледи ни совершила в прошлом, она уже не совершит более ни единого! Даже если б вы похоронили ее заживо на ближайшем кладбище, вам не удалось бы более надежно скрыть ее от мира и всего, что с ним связано. Однако как врач, как психолог и как честный человек я считаю, что, поступая так, вы оказываете огромную услугу всему обществу; я бы не имел права считать себя психологом, если бы не был уверен, что женщина, которую я видел десять минут назад, вообще недостойна доверия. Я уверен, что если б она только могла, то вцепилась бы мне в горло и удушила собственными руками прямо во время нашей с нею задушевной беседы. Если б она только могла…

– Стало быть, она поняла, зачем вы здесь!

– Она все поняла. Знаете, что она мне сказала? «Вы думаете, что я сумасшедшая – как моя мать. И вы приехали, чтобы осмотреть меня, задать мне соответствующие вопросы и найти доказательства того страшного недуга, что таится в моей крови!» Вот так-то. Что ж, прощайте, мистер Одли, – заторопился доктор Мосгрейв. – Я опаздываю уже на десять минут, мне надо непременно успеть на этот поезд.