– Мы можем где-нибудь поговорить наедине? – спросил Роберт Одли, с сомнением оглядев холл.

Миледи молча кивнула и распахнула дверь в библиотеку. Сэр Майкл удалился переодеваться к обеду, весь день проведя в ленивом ничегонеделании, что, впрочем, вполне оправданно для больного. Комната была пуста и освещена лишь огнем, горевшим в камине так же ярко, как вчера.

Леди Одли вошла первой, Роберт последовал за нею, притворив за собой дверь. Жалкая, вся дрожащая, она опустилась на колени у самого огня, словно он мог вернуть ей жизнь, прогнать ужасный смертный холод, что сковал ее члены. Молодой человек тоже подошел к камину и встал рядом, положив руку на каминную полку.

– Леди Одли, – произнес он столь холодно и жестко, что не оставалось никаких надежд на проявление с его стороны милосердия и сочувствия. – Я пытался откровенно поговорить с вами вчера, но вы не пожелали послушаться меня. Нынче я буду говорить еще более откровенно, и вы обязаны меня выслушать!

Миледи, скрючившись у огня и спрятав лицо в ладонях, издала то ли рыдание, то ли стон, но не произнесла ни слова в ответ.

– Вчера в Маунт-Станнинг был пожар, леди Одли, – безжалостно продолжал Роберт. – И таверна, в которой я ночевал, сгорела дотла. Знаете, как мне удалось избежать гибели в огне?

– Нет.

– Только благодаря провидению, хотя на первый взгляд все выглядело вполне обычно. Мне не захотелось ложиться спать в отведенной мне комнате: она казалась мне слишком сырой и холодной. Да и камин там, едва его попытались разжечь, стал отчаянно дымить, так что я убедил служанку постелить мне на диване в маленькой гостиной на первом этаже, там же, где я ужинал.

Он помолчал, не сводя глаз с женщины, скрючившейся у огня. Миледи лишь чуть переменила позу, опустив голову еще ниже.

– Сказать вам, кто повинен в этом пожаре, леди Одли?

Ответа не последовало.

– Может быть, все же сказать?

Снова никакого ответа.

– Леди Одли! – внезапно вскричал Роберт. – Этот пожар устроили вы! Это ваша преступная рука подожгла таверну! Вы совершили это ужасное, трижды преступное деяние – только для того, чтобы избавиться от меня, вашего врага и разоблачителя! Вам не было дела, что в огне могут погибнуть и другие люди. Вы вполне могли бы устроить и вторую Варфоломеевскую ночь, погубить тысячи невинных душ, лишь бы избавиться от меня! Но теперь для меня время милосердия и сострадания миновало. Я уже не в силах проявлять жалость. До сих пор я еще надеялся, что, храня вашу тайну, смогу уберечь от позора тех, кто неизбежно пострадал бы в случае ее раскрытия. И я старался быть милосердным! Однако все это в прошлом. Если бы существовал тайный суд, способный заставить вас понести наказание за ваши ужасные преступления, я бы, не колеблясь, предстал перед ним в качестве вашего обвинителя. Может быть, тогда мне удалось бы спасти от бесчестья благородного и добросердечного человека, чье безупречное имя вы опозорили.

Голос Роберта чуть дрогнул при упоминании о дяде, он на мгновение замолк, но потом взял себя в руки и продолжал:

– Вчера в этом пожаре не погиб никто из людей. Я спал очень чутко, ибо все эти дни пребываю в возбужденном и угнетенном состоянии из-за несчастья, которое грозит дорогому мне дому. Именно я обнаружил первые признаки пожара и своевременно поднял тревогу; мне также удалось спасти служанку и этого несчастного пьянчугу, который, несмотря на все мои усилия, сильно обгорел и теперь, в весьма опасном для жизни состоянии, находится в доме своей матери. Именно от него и его жены я узнал, кто посетил таверну прошлой ночью. Жена несчастного была на грани безумия, увидев меня, и я легко выяснил у нее все подробности. Одному лишь Господу ведомо, какие еще ваши тайны она хранит и можно ли узнать их, если это будет необходимо; впрочем, меня они не занимают. Я намерен действовать прямо и решительно. Я поклялся добиться правосудия в отношении убийцы Джорджа Толбойза, и свою клятву выполню. Я утверждаю: с вашей помощью он нашел свою смерть! Если я когда-то и колебался в отношении подобного вывода (что вполне естественно!), если и сомневался, не жертва ли я какой-то ужасной галлюцинации, если не был до конца уверен, что столь юная и прелестная женщина способна на подлое, предательское убийство, то теперь все сомнения в прошлом. После вашего вчерашнего поступка, я уже не сомневаюсь ни в чем, ибо нет на свете такого чудовищного преступления, какое вы не смогли бы совершить! В отношении вас меня более не удивит ничто. Я уже не считаю вас женщиной – у любой, даже самой отвратительной женщины в сердце найдется хоть капля доброты, хоть зернышко сочувствия, но не у вас. Отныне вы для меня – дьявольское воплощение Зла. И я более не позволю вам осквернять этот дом своим присутствием. Если вы сегодня же, сейчас же не признаетесь во всем, не расскажете, кто вы такая и что вы сделали, глядя в глаза человеку, которого столь долго обманывали, и не примете из его и из моих рук то милосердие, которое мы можем счесть достойным ваших деяний, я соберу здесь всех свидетелей, и они под присягой засвидетельствуют то, что я узнал о вашем прошлом; и тогда – пусть самый страшный позор падет на этот дом и на тех, кого я люблю, – тогда я заставлю вас заплатить за ваши преступления перед лицом правосудия!

Леди Одли резко вскочила и повернулась к Роберту лицом – прямая и решительная, волосы откинуты назад, глаза ярко блестят.

– Приведите сюда сэра Майкла! – вскричала она. – Приведите его сюда, и я сознаюсь во всем! Чего мне теперь бояться? Господь свидетель, я боролась с вами, сколько могла, боролась изо всех сил, но вы победили меня, мистер Одли! Славная победа, не правда ли? Прекрасная победа! Вы использовали свой холодный, расчетливый, блестящий ум для достижения весьма благородной цели! Да, вы победили! Но кого? Сумасшедшую!

– Сумасшедшую?!

– Да! Вы утверждаете, что я убила Джорджа Толбойза. Это правда! Но когда вы утверждаете, что я убила его подло, предательски, вы лжете. Я убила его, потому что безумна! Потому что давно уже пересекла ту тонкую пограничную черту, что отделяет здравомыслие от безумия; потому что, когда Джордж Толбойз загнал меня в угол, как загнали сейчас вы, когда он упрекал меня и угрожал мне, мой мозг, и без того едва удерживавшийся на грани сумасшествия, окончательно утратил равновесие; и я обезумела! Я сошла с ума! Приведите же сюда сэра Майкла, и поскорее! Если уж рассказывать ему, то рассказывать все; пусть узнает все мои тайны, всю мою жизнь!

Роберт отправился разыскивать дядю. На сердце у него было тяжело, он прекрасно понимал, что сейчас будет уничтожена последняя мечта старика, его последняя надежда на счастье, а утратить мечту порой тяжелее, чем реального человека, хотя этот человек никогда не был тем, за кого его принимали. Но даже испытывая муки раскаяния и отчаяния, Роберт не мог не удивиться словам миледи: «все мои тайны». Он припомнил и строки из письма, написанного Хелен Толбойз накануне отъезда из Уитернси, так его тогда поразившие: «Вы должны простить меня, ибо вам, лучше чем кому-либо, известно, почему я такая. Вы ведь знаете тайну моей жизни».

Сэра Майкла он встретил в холле. Он не предпринял никаких попыток подготовить дядюшку к тому, что ему предстояло узнать. Он просто увлек его в библиотеку, где по-прежнему пылал камин, и уже там тихо сказал ему:

– Леди Одли желает сделать вам некое признание, сэр… Признание, которое, боюсь, явится для вас жестоким ударом и источником горя. Однако выслушать ее необходимо в интересах вашей чести и будущего спокойствия, вы должны это сделать. Я с огромным сожалением вынужден сообщить, что леди Одли обманывала вас и делала это совершенно безжалостно. Впрочем, справедливость требует, чтобы вы выслушали из ее собственных уст все доводы, которые она может привести в свое оправдание. Я же буду молить Бога, чтобы удар этот не оказался для вас слишком жестоким, – закончил молодой человек, чуть не плача.

Сэр Майкл поднял руку, словно призывая племянника к молчанию, но рука его тут же бессильно упала. Баронет стоял посреди библиотеки, выпрямившись и застыв, как статуя.

– Люси! – воскликнул он, и в голосе его звучала такая боль и мука, что все, кто его слышал, невольно вздрогнули; так стон раненного животного причиняет порой почти физическую боль охотнику. – Люси! Скажите же мне, что этот человек сошел с ума! Скажите сами, или я убью его!

Голос его звенел от гнева и ярости. Он обернулся к Роберту, готовый сровнять с землей обвинителя своей дорогой жены.

Однако миледи упала на колени между мужем и его племянником, который оперся о спинку кресла и закрыл лицо руками.

– Мистер Одли сказал вам правду, мой дорогой, – произнесла она. – И он не сумасшедший! Это я послала его за вами, я хотела сама признаться вам во всем. Я должна бы ощущать сейчас чудовищное раскаяние, ибо вы были так добры ко мне, так добры! Гораздо добрее, чем я того заслуживала… Но я ничего не ощущаю – кроме собственного отчаяния и горя. Я всегда говорила вам, что страшно эгоистична; я и теперь такая же, даже хуже, чем когда-либо. Но все это порождено отчаянием! Счастливые, богатые люди способны порой сочувствовать другим. Ну а я всегда смеялась над чужими несчастьями и бедами, впрочем, чьи беды теперь можно сравнить с моими собственными!

Когда миледи упала на колени, сэр Майкл бросился было к ней, желая поднять ее, как-то возразить ей, но потом, уже после первых ее слов, рухнул в кресло, бессильно сложив руки и по-стариковски вытянув шею, словно боясь пропустить хоть слово из того, что она скажет, словно вся его жизнь сейчас зависела от этого.

– Я должна рассказать вам историю своей жизни, чтобы вы поняли, отчего я стала такой, отчего у меня теперь лишь одна надежда: получить возможность бежать и укрыться в самом отдаленном и пустынном уголке земли. Да, я должна рассказать вам все! Не бойтесь, это не отнимет у вас слишком много времени. Моя жизнь была не так уж счастлива и богата событиями, чтобы рассказ о ней стоил того. В раннем детстве, помнится, я всегда задавала всем один и тот же вопрос, вполне уместный и естественный в глазах ребенка, я всех спрашивала, где моя мать. О Боже! У меня сохранилось смутное воспоминание о лице, похожем на мое нынешнее, которое склонялось надо мною, когда я была совсем крошкой; но потом это лицо куда-то пропало, и я больше никогда его не видела. Мне говорили, что моя мать уехала. Уехала далеко. Я чувствовала себя очень несчастной, потому что присматривала за мной ужасно неприятная особа, а места, где мы жили, были почти безлюдными, мрачными – маленькая деревушка на хэмпширском побережье, милях в семи от Портсмута. Мой отец служил на флоте и редко навещал меня; я была полностью во власти той злой женщины, которой к тому же платили весьма нерегулярно, и она вымещала свое негодование на мне, если отец не успевал прислать ей деньги вовремя. Так, еще в раннем детстве, я узнала, что значит быть бедной.

Вероятно, именно потому, что жизнь эта мне очень не нравилась, а вовсе не по причине отсутствия материнской любви, которой, собственно, и не знала, я столь часто задавала один и тот же вопрос: где моя мать? И всегда получала один и тот же ответ: она уехала. А когда я спрашивала, куда она уехала, мне отвечали, что это секрет. Когда я подросла и начала понимать, что такое смерть, я спросила: может, моя мать умерла? Нет, отвечали мне, она не умерла, просто заболела и уехала. Тогда я спросила, когда она заболела, и мне сказали, что давно, когда я была еще совсем маленькой.

Но в конце концов я узнала, в чем дело. Я до того надоела няньке своими вопросами, что однажды – как раз тогда, когда почти совсем кончились присланные отцом деньги и нянька была в отвратительном настроении, – она вдруг страшно разозлилась и сказала, что моя мать утратила разум, что она сумасшедшая и ее держат в сумасшедшем доме в сорока милях от нашей деревни. Нянька, впрочем, тут же раскаялась в своих словах и принялась уверять меня, что это все неправда, что я не должна этому верить и никому никогда не говорить о нашем с ней разговоре. Позже я выяснила, что отец заставил ее торжественно поклясться в том, что она будет свято хранить эту тайну.

Я ужасно страдала, узнав о безумии матери. Мысль о ней преследовала меня день и ночь. Я все время представляла себе безумную женщину, которая мечется по тюремной камере, одетая в какие-то ужасные одежды, не дающие ей нормально двигаться. Конечно же, я преувеличивала. Я ведь понятия не имела о том, что сумасшедшие тоже бывают разные. Так что меня преследовало видение буйного, утратившего рассудок существа, которое может в любой момент появиться здесь и непременно убьет меня, если я попаду ему в руки. Эта мысль настолько укрепилась в моем сознании, что я стала просыпаться среди ночи от собственного крика, вызванного кошмарами, в которых я буквально ощущала на своем горле ледяные пальцы матери и слышала ее безумные стенания.

Когда мне исполнилось десять, приехал отец. Он расплатился с моей воспитательницей и забрал меня, чтобы определить в школу. Ему пришлось так долго держать меня в этой хэмпширской деревушке, потому что у него не хватало денег, чтобы расплатиться за мое содержание. После его рассказа я снова почувствовала, что это такое – бедность; ведь мне грозила участь вырасти совершенно необразованной, такой же, как прочие, грубые и неотесанные, деревенские ребятишки; и только потому, что мой отец был беден…

Миледи секунду помолчала, но лишь для того, чтобы перевести дыхание, потому что говорила очень быстро и возбужденно, словно стараясь поскорее покончить с этой ужасной историей. Она по-прежнему стояла на коленях, но сэр Майкл более не делал попыток поднять ее.

Он сидел молча и неподвижно. Что за историю его теперь заставляют выслушивать? О ком она и к чему это может привести? Это не имеет ни малейшего отношения к его жене. Она уже однажды рассказала ему о своей юности, и он свято верил каждому ее слову, точно словам Священного Писания. Люси тогда кратко сообщила ему, что с раннего детства воспитывалась в сиротском приюте, а потом влачила безрадостное существование в обычной, похожей на тюрьму рядовой английской школе-интернате.

– Итак, отец в конце концов приехал за мной, и я сказала ему, что все знаю о матери. Он был очень расстроен, просто потрясен этим известием. Он не относился к числу добрых людей, но, как я узнала впоследствии, он очень любил свою жену и рад был бы отдать собственную жизнь ради ее спасения и счастья; он готов был сам стать ее опекуном, если бы не нужда и необходимость зарабатывать на содержание этой несчастной и ее дочери. И тут снова я поняла, какая это горькая участь – быть бедняком. Моя мать, которая могла бы быть окружена любовью и заботой со стороны любящего мужа и дочери, оказалась в сумасшедшем доме, под присмотром равнодушных и жестоких чужих людей!

Прежде чем отправить меня в школу в Торки, отец однажды взял меня с собой на очередное свидание с матерью. Эта поездка помогла мне, по крайней мере, избавиться от страшных видений, что продолжали преследовать меня. Я встретилась вовсе не с буйнопомешанной в смирительной рубашке, охраняемой ревностными тюремщиками, а с прелестным золотоволосым и голубоглазым созданием, удивительно похожим на бабочку, порхавшую среди лугов; мать сразу бросилась к нам навстречу; на ее кудрявой головке был венок из полевых цветов, и она приветствовала нас радостной сияющей улыбкой и веселым неумолчным щебетанием.

Она не узнавала нас, мы для нее были неотличимы от других людей. И разговаривала она с нами, как с чужими, случайно забредшими в ее сад. Ее безумие оказалось наследственным; она получила его от своей матери. Моя же мать сперва была вполне здоровой или, по крайней мере, выглядела таковой до того часа, когда я появилась на свет; после этого разум ее помутился, и она постепенно стала такой, какой я ее увидела в тот свой приезд.

Я уехала оттуда, поняв одно: единственное наследство, которого я могу дождаться от своей матери, это безумие!

И я сразу же скрыла глубоко в душе эту свою тайну. Тайну, которую следовало тщательно оберегать. Я была еще ребенком, мне исполнилось только десять, но я уже чувствовала на своих плечах это тяжкое бремя. Мне нужно было хранить тайну безумия матери, ибо раскрытие ее могло оказать самое серьезное и пагубное влияние на всю мою последующую жизнь. Об этом мне следовало всегда помнить.

И я помнила. Именно это, вероятно, и сделало меня столь эгоистичной и бессердечной; да, наверное, я стала совершенно бесчувственной. По мере того как я взрослела, мне все чаще говорили, что я хорошенькая, прелестная, красивая, очаровательная. Сначала я воспринимала это с полным безразличием, но понемногу я все более охотно стала прислушиваться к подобным комплиментам; мне начали приходить в голову мысли о том, что, несмотря на мою страшную тайну, я способна скорее преуспеть в лотерее жизни, чем большинство моих одноклассниц. К этому времени я уже поняла – как рано или поздно, тем или иным путем узнают об этом все девочки, – что мое будущее и вся моя судьба зависит главным образом от удачного брака, и пришла к заключению, что если я действительно красивее многих, то и должна постараться найти себе лучшего мужа, чем любая из них.

Мне было около семнадцати, когда я окончила школу, твердо зная, что мне нужно теперь делать. Отец увез меня на противоположное побережье Англии, где мы и поселились. Он к тому времени вышел в отставку и получал только половинное жалованье; а жили мы в Уитернси, поскольку отец считал, что жизнь там дешевая, а публика довольно приличная.

Да, публика там и в самом деле была «очень приличная». Уже через месяц я поняла, что и самой раскрасавице придется всю жизнь дожидаться богатого мужа в этом убогом городишке. А мне хотелось поскорее покончить с нищетой и той скучной жизнью, которую мы вели. Да, я знаю, что достойна презрения, но это было именно так. Вы и ваш племянник, сэр Майкл, были богаты от рождения, да, вы вполне можете себе позволить презирать меня, но я-то знаю, что бедность делает с душой человека, как пагубно она влияет на его жизнь. И мне грядущая нищета не давала покоя. Но наконец ожидаемый принц, богатый претендент на мою руку все же появился.

Миледи умолкла, судорожно вздохнув. Лица ее видно не было, она опустила его совсем низко, все время глядя в пол. В течение всего своего рассказа лица она ни разу не подняла, за все долгое время этих признаний голос ее ни разу не прерывался слезами. Она говорила холодно и напряженно; таким тоном исповедуется тюремному священнику закоренелый преступник, так и не осознавший своей вины.

– Итак, богатый принц наконец появился, – повторила она. – И звали его Джордж Толбойз.

В первый раз за все это время сэр Майкл Одли вздрогнул. Он наконец начал о чем-то догадываться. И сразу поток воспоминаний буквально захлестнул его – случайно оброненное слово, полузабытые обстоятельства, которые раньше казались слишком незначительными, чтобы обращать на них внимание или вспоминать о них, – все это разом промелькнуло перед ним, ожило и осветилось столь ярким светом, будто было самым важным в его жизни до этого дня.

– Мистер Джордж Толбойз был корнетом в драгунском полку и единственным сыном богатого сквайра. Он влюбился в меня, и мы поженились через три месяца после моего семнадцатилетия. Думаю, я тоже любила его – насколько вообще способна кого-либо любить, но не более чем вас, сэр Майкл; ведь вы, женившись на мне, дали мне такое положение в обществе, какого Джордж никогда не мог бы мне дать.

Надежда в душе сэра Майкла угасала. Он вспомнил тот летний вечер, почти два года назад, когда впервые признался в любви гувернантке мистера Доусона; как им уже тогда овладели странные, почти болезненные сожаления. Теперь он понимал, что уже тогда загадочным образом предчувствовал, предвосхищал муки и терзания сегодняшнего вечера.

По-моему, впрочем, несмотря на всю тяжесть обрушившегося на него несчастья, сэр Майкл был в эти мгновения не слишком удивлен; он не испытывал того полного смятения чувств, которое случается, когда добропорядочная женщина вдруг меняется до неузнаваемости, оказываясь падшим существом, которое непременно проклянет ее супруг. Вряд ли все же сэр Майкл когда-либо полностью доверял своей жене. Да, он любил ее, обожал, был ею очарован, но ощущение существенного ее недостатка, неясное чувство сожаления и разочарования, вдруг овладевшее им в тот летний вечер, когда состоялась их помолвка, так никогда более и не исчезало. Невозможно поверить, что истинно честного человека, какими бы бескорыстными ни были его помыслы, каким бы доверчивым ни было его сердце, можно обмануть фальшивой любовью. Под добровольным доверием всегда скрывается невольное недоверие, и его невозможно преодолеть никакими усилиями воли.

– Мы поженились, – продолжала миледи, – и я любила его. Мы были вполне счастливы, пока у него были деньги. Мы путешествовали по континенту, останавливаясь в самых лучших гостиницах и предаваясь роскоши. Но когда мы вернулись в Уитернси и поселились вместе с моим отцом, деньги скоро кончились; Джордж стал мрачным и раздражительным, он только и думал, что о своих неприятностях, совсем забыв обо мне. Я чувствовала себя совершенно несчастной; мне казалось, что этот брак был не более чем веселой передышкой в моей тоскливой нищей жизни. Я умоляла Джорджа обратиться к его отцу, просить у старого сквайра прощения; он отказался. Я убедила его попытаться найти себе какое-нибудь место; у него ничего из этого не вышло. У нас родился ребенок, что для меня было столь же фатальным переломом в жизни, как когда-то для моей матери. Каким-то чудом мне удалось избежать полной потери рассудка, однако я стала чрезвычайно раздражительной; мне больше не хотелось продолжать безнадежную борьбу с собственной судьбой; я все чаще плакала и жаловалась на нищету и пренебрежительное отношение мужа. И однажды разразился настоящий скандал. Я плакала, рыдала, обвиняла Джорджа в жестокости и бессердечии, в том, что он навлек на нас сплошные несчастья. Он взорвался и ушел из дому. Проснувшись на следующее утро, я нашла на столике возле кровати оставленное им письмо, в котором он писал, что уезжает в Австралию на поиски счастья и что я не увижу его до тех пор, пока он не станет богатым.

Я сочла это предательством по отношению к себе и горько плакала. И я возненавидела этого человека, который бросил меня без защиты, на попечение старого и вечно пьяного отца, да еще и с ребенком на руках. Мне пришлось пойти работать, и работать много, чтобы хватало на жизнь, и каждую минуту – а что может быть более утомительным, чем однообразный рабский труд в качестве гувернантки? – я помнила о предательстве, которое Джордж Толбойз совершил по отношению ко мне. Отец его был богат, его сестра жила в роскоши, занимая высокое положение в обществе, а я, его законная жена, мать его сына, стала рабыней, служанкой в чужих домах, навеки обреченной на нищету и забвение. Люди жалели меня, и я ненавидела их за эту жалость. Ребенка своего я не любила, ибо он был для меня только обузой. Наследственный порок, что таился у меня в крови, до поры до времени никак не проявлял себя, однако после рождения сына и бегства Джорджа у меня начались страшные приступы ярости и отчаяния. Именно тогда, видимо, мой рассудок и начал утрачивать равновесие, и я впервые пересекла ту невидимую черту, что отделяла меня от безумия. Я заметила, с каким ужасом порой смотрит на меня отец, как он утешает и успокаивает меня – так успокаивают только душевнобольных; и я лишь злилась на него за эти уловки, мне неприятно было даже его сочувствие.

И наконец мои приступы отчаяния вылились в ужасное решение: я вознамерилась бежать из дому, бросить отца, который скорее боялся за меня, чем меня любил. Я решила отправиться в Лондон и затеряться в этом огромном городе.

Еще в Уитернси мне однажды попалось на глаза объявление в «Таймс» о том, что в одной из школ требуется учительница, и я явилась к миссис Винсент, назвавшись вымышленным именем. Она приняла меня, не требуя сведений о моей прежней жизни. Остальное вы знаете. Я приехала сюда, вы сделали мне предложение, приняв которое я сразу оказалась в высшем свете, куда так неудержимо влекло меня еще с тех пор, как я школьницей впервые услышала, что красива и привлекательна.

Прошло три года. Я не получала никаких сведений о своем муже. Я полагала, что если бы он все-таки вернулся в Англию, то непременно разыскал бы меня – под любым именем и в любом месте. Я знаю, на что он способен, и была в этом уверена.

Но тогда, про прошествии трех лет, я сказала себе: ты теперь имеешь право считать, что он умер или же хочет, чтобы его считали умершим; и пусть тень его более не тревожит тебя и не служит препятствием на твоем пути! И, сказав себе это, я стала вашей женой, сэр Майкл. Да, я от всей души хотела быть для вас самой лучшей женой, какая только существует на свете. Те искушения, что могут соблазнить и привести к гибели обычную женщину, для меня более не существовали. Я действительно была бы вашей преданной и любящей женой до самого конца, даже если бы меня окружали миллионы соблазнов и соблазнителей. Безумная глупость, что зовется в этом мире любовью, не имела к этому никакого отношения; во мне, можно сказать, слились два противоположных начала: зло и бессердечие превратились в добродетельное постоянство и преданность.

Я была очень счастлива: всеобщее восхищение моей красотой и умом, великолепное положение в обществе! Да, я была безумно благодарна вам, человеку, который все это мне дал. И, купаясь в лучах совершенного счастья, я впервые в жизни обратила внимание на несчастья других. Я сама была раньше бедна, но теперь, став богатой, могла себе позволить не только жалость и сочувствие, но и помощь соседям-беднякам. Мне даже доставляло удовольствие заниматься благотворительностью. Я выяснила адрес отца и послала ему довольно крупную сумму, анонимно, конечно, поскольку вовсе не желала, чтобы он узнал, кем я теперь стала. Я широко пользовалась теми широкими правами, что вы мне предоставили, сэр Майкл. Я раздавала деньги направо и налево. Меня все любили, все обожали, думаю, я оставалась бы доброй и щедрой до конца жизни, если бы судьбе это было угодно. Полагаю, в этот период рассудок мой значительно укрепился. Я почти выздоровела – я ведь все время следила за собой, обдумывала и анализировала каждый свой поступок. Когда я была гувернанткой у доктора Доусона, меня часто мучила мысль, не подозревает ли он о моей наследственной болезни.

Но судьба не допустила столь счастливых перемен в моей жизни. Ей не угодно было, чтобы я оставалась доброй и щедрой. Да, у меня на роду было написано превратиться в отвратительную, безумную преступницу. Буквально через месяц после нашей свадьбы я прочла в одной из газет о возвращении из Австралии некоего мистера Толбойза, которому необычайно повезло на золотых приисках. Корабль его отплыл из Сиднея в тот самый день, когда я прочла эту заметку. Что мне было делать?

Я уже говорила, что хорошо знаю, на что способен Джордж. Я понимала и то, что он отправился в Австралию только затем, чтобы добыть денег для меня, своей жены, и теперь не пожалеет усилий, чтобы меня отыскать. Не имело смысла даже надеяться, что удастся где-то спрятаться от него. Оставалось только одно: убедить его, что я умерла, иначе он никогда не прекратил бы свои поиски.

Мой рассудок вновь затуманился – так на него повлияло подобное развитие событий. Хрупкое равновесие вновь грозило быть утраченным; снова я пересекла ту страшную невидимую границу; снова мною овладевало безумие.

Я отправилась в Саутхемптон и разыскала отца, который жил там с моим сыном. Вы помните, как мне пришлось воспользоваться именем миссис Винсент, чтобы оправдать свой поспешный отъезд, и как хитро я все обставила, чтобы меня сопровождала только Фиби? Ее я оставила в гостинице, когда пошла к отцу.

Я рассказала отцу все о своей новой жизни. Его мои поступки не слишком смутили – видно, бедность и пьянство притупили в нем чувство чести и принципиальности. Нет, он не удивился, хотя и сильно испугался, и пообещал сделать все, что в его силах, чтобы помочь мне в этих ужасных обстоятельствах.

Примерно тогда же отец получил письмо от Джорджа, посланное на наш старый адрес в Уитернси и пересланное оттуда; письмо было отправлено за несколько дней до отплытия «Аргуса», и в нем был указан примерный день прибытия этого корабля в Ливерпуль. Таким образом, письмо стало отправной точкой наших последующих действий.

Мы сразу же решили, каким должен быть наш первый шаг. В день прибытия «Аргуса» или чуть позже в газете «Таймс» должно появиться объявление о моей смерти. Впрочем, оказалось, что на пути осуществления такого простого плана возникает немало трудностей. В объявлении следовало указать дату и место моей смерти, да и сам факт смерти должен был быть официально засвидетельствован. Иначе Джордж, отправившись туда, где я якобы скончалась, немедленно обнаружил бы обман.

Я хорошо изучила его нрав и знала, с каким мужеством и целеустремленностью он постарается использовать даже самый ничтожный шанс; так что я была уверена, что если он не обнаружит настоящей могилы, в которой я буду похоронена, а также записи о моей смерти в приходской книге, то никогда не поверит, что я для него потеряна навсегда.

Отец в таких делах был совершенно бесполезен. Он мог только проливать слезы ужаса и отчаяния, но соображал плохо, и проку от него не было никакого.

Я оказалась в безнадежном положении и не видела никакого выхода. Оставалось уповать на счастливую случайность или же на то, что в такой глуши, как Одли, мой муж вряд ли станет искать меня.

Как-то мы сидели с отцом за чаем в его жалкой гостиной, я играла с сыном, которому очень понравились мое платье и украшения (он так и не понял, кем я ему прихожусь). Я держала его на руках, когда вошла та женщина, что за ним присматривала, и заявила, что мальчика надо переодеть, нарядить, как она выразилась, подходяще для такой знатной леди.

Мне очень хотелось узнать, как относятся здесь к моему сынишке, и я разговорилась с этой женщиной; отец между тем задремал, сидя за столом.

Эта женщина отличалась удивительной бледностью и на редкость бесцветными волосами; на вид ей было лет сорок пять; она, казалось, была страшно рада просто поболтать со мною и скоро переключилась на собственные беды. У нее действительно было огромное горе: ее старшая дочь из-за тяжелой болезни вынуждена была оставить хорошее место, а теперь доктор считает, что девушке остались считаные дни. И ей, бедной вдове, которая знавала куда лучшие времена, ужасно тяжело содержать не только смертельно больную взрослую дочь, но и остальных малолетних детей.

Я позволила ей все рассказать мне – о болезни дочери, о том, сколько той лет, о том, как лечит ее доктор, о том, как она страдает и какая она набожная и так далее. Я не перебивала ее, но и не очень слушала. То, что она рассказывала, доносилось до меня словно издалека, как приглушенный расстоянием шум улицы или журчание ручейка. Что мне было до ее бед и забот? У меня и своих хватало, гораздо более ужасных несчастий, чем ее грубая натура способна была вообразить или вынести. У подобного рода людей вечно оказываются больные мужья или больные дети, и они вечно ждут, что богатые им помогут. Ничего необычного в этом не было. И я уже хотела было отпустить ее, дав ей соверен для больной дочери, как меня вдруг осенило! Замечательная мысль молнией сверкнула у меня в голове, так что кровь забурлила в венах, и сердце забилось столь неистово, как билось во время моих приступов безумия.

Я спросила эту женщину, как ее имя. Миссис Плаусон, отвечала та. У нее есть собственная маленькая лавчонка, что торгует всякой всячиной, однако ей приходится постоянно бегать сюда, жертвуя покупателями, чтобы убедиться, что прислуга, которая в это время присматривает за маленьким Джорджи, все делает правильно. Имя ее больной дочери было Матильда. Я выяснила, что этой Матильде двадцать четыре года, она давно страдает туберкулезом и доктор уверен, что она не проживет и двух недель.

Это было за три недели до прибытия корабля с Джорджем Толбойзом на борту.

Наверное, не стоит вдаваться в излишние подробности. Я посетила больную девушку. Внешностью она, если не придавать особого значения деталям, отдаленно напоминала меня. Конечно, мы с ней не были слишком похожи, однако это было, в сущности, не так важно. Важнее было то, что я пришла к этой девушке как богатая леди, желающая ей помочь. Затем я подкупила ее мать, которая была женщиной не только бедной, но и жадной, готовой за приличную сумму – она таких денег никогда в жизни и в руках не держала – сделать все, что я пожелаю. Через день после моего знакомства с миссис Плаусон мой отец отправился в Вентнор и снял там квартиру для своей больной дочери и ее маленького сына. А на следующий день рано утром перевез в Вентнор умирающую Матильду вместе с Джорджи, которому велели называть девушку мамой. Она поселилась там под именем миссис Толбойз; и местный врач пользовал ее как миссис Толбойз. Она умерла как миссис Толбойз, и свидетельство о смерти было тоже выписано на это имя. Итак, в «Таймс» появилось необходимое объявление, а через два дня после этого Джордж Толбойз объявился в Вентноре и заказал надгробный камень, который ныне украшает могилу его жены Хелен Толбойз.

Сэр Майкл Одли медленно, с трудом поднялся – словно у него вдруг закостенели все суставы, словно все его чувства притупились от свалившегося на него огромного несчастья.

– Я больше не в силах вас слушать, – хриплым шепотом произнес он. – Даже если вы хотите еще что-то сказать, я все равно слушать не стану. Роберт, это ведь вы, насколько я понимаю, узнали обо всем первым? Не могли бы вы взять на себя и заботу о том, чтобы обеспечить этой женщине, которую я считал своей женой, комфорт и безопасность? Я хотел бы только, чтобы вы помнили: я любил ее, любил преданно, всем сердцем. Я не могу сказать ей ни одного слова на прощание. Я ничего не смогу сказать ей, пока не начну думать о ней без горечи, пока не найду в себе силы пожалеть ее; а теперь мне остается лишь молить Господа быть к ней милосердным.

Сэр Майкл медленно вышел из комнаты. Он не нашел в себе сил даже оглянуться на распростертую у камина женщину. Он не мог больше видеть ту, кого прежде не просто любил, но обожал, боготворил. Пройдя прямо в свою гардеробную, он позвонил камердинеру и приказал собрать чемодан и все необходимое, чтобы вместе со своим хозяином выехать в Лондон; сэр Майкл намеревался успеть на последний поезд, отправлявшийся вечером.