На следующее утро леди Одли появилась из своей гардеробной поздно, одетая в изысканный пеньюар из тончайшего муслина с кружевами и вышивкой; лицо ее было очень бледным, а под глазами залегли синие тени. Свою бледность и тени под глазами она объяснила тем, что накануне допоздна засиделась над книгой.

Сэр Майкл позавтракал вместе с женой в библиотеке, за удобным круглым столом, подвинутым поближе к пылающему камину; Алисия была вынуждена завтракать за одним столом с ними, однако затем до обеда старательно избегала леди Одли.

Мартовское утро было серым и унылым, моросил бесконечный дождь, и его пелена скрывала открывавшийся из окон вид, скрадывала расстояния. С утренней почтой пришло всего несколько писем; утренние газеты доставили только днем; так что темы для разговоров были весьма ограниченны, а потому за столом почти и не разговаривали.

Алисия выглянула в окно, покрытое каплями непрекращающегося дождя.

– Сегодня, пожалуй, верхом выезжать не стоит, – сказала она. – И визитеров вряд ли можно ожидать. Если только наш нелепый Боб не притащится весь мокрый из Маунт-Станнинг.

Приходилось ли вам когда-нибудь слышать, как при вас упоминают имя человека, которого вы полагаете умершим, причем упоминают в легкой, небрежной манере люди, еще не знающие о его смерти, – упоминают так, словно он еще жив и способен на самые обычные поступки, – в то время как вы прекрасно знаете, что человека этого уже нет на земле, что он навсегда канул в небытие, прервав все связи с миром живых? Подобное случайное упоминание – само по себе ничего не значащее – вполне может бросить вас в дрожь и даже причинить сильную душевную боль. Невольное замечание ни о чем не подозревающего человека вызывает порой странный протест ума и сердца; почтение к мертвым оскорбляют подобные легкомысленные слова. Одному Богу известно, какие тайные причины могли вызвать у миледи переживания такого рода при внезапном упоминании Алисией имени мистера Одли, однако ее и без того бледное лицо стало белым как мел.

– Да, по-моему, он все-таки явится и, разумеется, промокший до нитки, – продолжала юная леди. – С его шляпы будут течь потоки воды, и она будет блестеть, словно ее намазали свежим маслом, а от одежды будет подниматься пар, отчего сам Роберт будет похож на джинна, только что выпущенного из бутылки. Вот увидите, он войдет в дом, оставляя грязные следы от своих сапог на ваших коврах, миледи, и перепачкает мокрым пальто роскошную гобеленовую обивку ваших кресел; а если вы вздумаете сделать ему замечание, так он вам еще и нагрубит, спросив, зачем вообще нужны кресла, как не для того, чтоб в них сидеть, а потом скажет, что вот у них, в Темпле…

Сэр Майкл Одли задумчиво наблюдал за дочерью. Она частенько говорила о своем кузене подобным тоном – всячески издевалась над ним, употребляя порой далеко не самые пристойные слова, – однако, думал баронет, она сейчас, пожалуй, похожа на некую синьору Беатриче со злым язычком, которая весьма жестоко обращалась с одним джентльменом по имени Бенедикт, будучи в то же время безумно в него влюблена.

– А знаете, Алисия, что сообщил мне майор Мелвилл, во время вчерашнего визита? – спросил сэр Майкл.

– Не имею ни малейшего понятия, – отвечала Алисия довольно небрежно. – Может быть, он сообщил вам, что мы скоро начнем очередную войну? Или что нам нужно сменить кабинет министров?.. Клянусь Господом, сэр, – добавила она, явно пародируя манеру майора, – сменить кабинет министров, сэр, просто необходимо, потому что «эти ребята завели нас в трясину, сэр»! Они проводят какие-то реформы, сэр, сокращают ассигнования и что-то там без конца меняют в военном уставе, так что, клянусь Господом, сэр, у нас скоро не будет вообще никакой армии, сэр! Останется только неорганизованная орда мальчишек, сэр, по уши напичканных школьной премудростью и прочим вздором и одетых в коленкоровые шлемы и дурацкие нагрудники. Да, сэр, нынче в Ауде они идут в бой как раз в коленкоровых шлемах, сэр!

– До чего же вы похожи на дерзкого котенка, Алисия! – воскликнул баронет. – Майор Мелвилл как раз ни о чем подобном мне не говорил. Он просто сообщил, что один из ваших преданных обожателей, некто сэр Гарри Тауэрс, бросил на произвол судьбы свое поместье в Хартфордшире, забыл о лошадях и охоте и отбыл на континент – в продолжительное путешествие.

При этих словах мисс Одли внезапно вспыхнула, но очень быстро взяла себя в руки.

– Так он уехал на континент? – равнодушно переспросила она. – Да, он говорил мне, что, возможно, уедет, если… если не получится так, как он хочет… Бедняга! Он такой милый, такой добрый, но такой ужасно глупый! И все же он в двадцать раз лучше этого доморощенного философа, этого патентованного бездельника мистера Роберта Одли!

– Я бы просил вас, Алисия, не употреблять таких выражений по отношению к Бобу, – серьезно сказал сэр Майкл. – Боб – прекрасный малый, мне он очень нравится, я люблю его как собственного сына, и я… я весьма озабочен его поведением в последнее время. Он сильно переменился буквально в течение нескольких дней… забивает себе голову всякими вздорными идеями… Миледи вот тоже боится за него… Она считает…

– Мне кажется, пока что рано говорить об этом! – перебила его миледи. – Алисия прекрасно знает мое мнение на его счет.

– Да, – подтвердила Алисия. – Миледи полагает, что Боб сходит с ума, но, по-моему, она не права. Я лучше знаю. Он вовсе не из тех, кто способен сойти с ума. Да и как может человек с такой холодной кровью и с таким застойным болотом вместо мозгов испытать душевное потрясение? Он скорее проживет оставшуюся жизнь в состоянии полусонного идиотизма, едва осознавая, кто он такой, где находится и что делает, но по-настоящему с ума он не сойдет никогда!

Сэр Майкл ничего не ответил на этот поток дерзостей. Он и так был весьма расстроен предшествующим разговором с миледи на эту тему, и с прошлого вечера сказанное леди Одли не выходило у него из головы.

Жена, женщина, которую он любил больше всего на свете и которой доверял бесконечно, сообщила ему – причем была при этом явно сильно возбуждена и расстроена, – что уверена в безумии его племянника! Сэр Майкл безуспешно пытался убедить себя в том, чего ему больше всего хотелось: миледи просто ошиблась и ее умозаключения лишены каких-либо оснований. Однако же, как внезапно понял сэр Майкл, это вело к еще более страшным умозаключениям: это означало, что безумен не Роберт, а его собственная жена! Она, как ему показалось, была буквально одержима идеей психической ненормальности Роберта. Представить себе, что она ошибается, значит предположить, что она сама воспринимает действительность не совсем адекватно. И чем больше он об этом думал, тем более это пугало его и ставило в тупик. Совершенно очевидно, что молодой человек по большей части вел себя весьма эксцентрично, хоть и был вполне разумен, достаточно умен, благороден и способен на высокие чувства; однако же он несколько небрежно относился к выполнению некоторых своих обязанностей по отношению к обществу и кое-какие особенности характера, не вполне, впрочем, четко определяемые, безусловно, выделяли его среди прочих представителей его возраста и его круга. Кроме того, действительно нельзя было не заметить, что в последнее время, после исчезновения Джорджа Толбойза, Роберт сильно переменился. Стал задумчив и слишком погружен в себя, еще более меланхоличен и забывчив. Держался вдали от общества, мог часами сидеть, не произнося ни слова, а потом вдруг начинал говорить – запальчиво и невнятно. Порой он приходил в необычайное возбуждение, обсуждая проблемы, которые прежде были страшно далеки от его собственных интересов. Было и еще одно обстоятельство, кстати, весьма усиливавшее подозрения миледи насчет состояния рассудка несчастного Роберта. Роберт рос и взрослел, весьма часто общаясь с Алисией, прелестной и жизнерадостной девушкой, интерес к которой – более того, здесь можно было бы даже говорить о привязанности – самым естественным образом мог сделать ее самой подходящей для него невестой. Более того, девушка со свойственной ей непосредственностью сама дала ему понять – причем самым невинным и безобидным образом, – что с ее стороны в нежной привязанности к кузену недостатка нет. Однако же, несмотря на все это, Роберт продолжал проявлять удивительное равнодушие по отношению к Алисии, предоставляя другим возможность добиваться ее руки и быть отвергнутыми, но не подавал ни малейших признаков заинтересованности.

Конечно, любовь – слишком тонкая и неопределенная материя, и ее сила, порой заставляющая жестоко страдать тех, кто поражен любовным недугом, чаще всего не может быть понята теми, кто никакой любви не чувствует и смотрит на мучения влюбленного, удивляясь, отчего у того столь тяжело протекает самая обычная лихорадка. Сэр Майкл склонялся именно к такому выводу, потому считал свою дочь чрезвычайно милой и приятной девушкой и был поражен поведением Роберта, полагая совершенно неестественным и непонятным не влюбиться в такую красавицу. Сам баронет лишь накануне своего шестидесятилетия нашел ту женщину, которая – единственная из всех женщин мира! – сумела заставить чаще биться его сердце, и искренне удивлялся, как это Роберту удалось сохранить душевное спокойствие и не подхватить любовную лихорадку, если ветер буквально осыпал его бациллами этого недуга. Сэр Майкл забыл, что существуют мужчины, отличающиеся совершенно особым отношением к женщинам и способные не обращать никакого внимания на целые легионы прекрасных и щедрых представительниц прекрасного пола, атакующих их, но потом вдруг сразу сдающие позиции перед какой-нибудь малопривлекательной и сварливой особой, которая, похоже, знает секрет некоего приворотного зелья, способного околдовать подобного стойкого человека. Он забыл и о том, что по свету бродит множество Ромео, так и не встретивших свою Джульетту, предназначенную для них судьбой; и такие мужчины умирают старыми холостяками, в то время как их бедные Джульетты чахнут и превращаются в старых дев совсем поблизости, порой – буквально в соседнем доме. Он забыл, что любовь – это, безусловно, сумасшествие, лихорадка, бред, бедствие, капкан, однако же это и великая тайна, которую не в состоянии разгадать никто, кроме самого несчастного страдальца, что судорожно бьется в ее силках. Мистер Джонс, безумно влюбленный в мисс Пауэлл, проводит без сна ночи напролет, пиная свою горячую подушку и скомкав простыни до такого состояния, словно готовится свить из них веревку, чтобы совершить побег из темницы, в которую заключен. Мистер Джонс, для которого Рассел-сквер, где обитает его божество, – самое лучшее, самое волшебное место в мире, где и деревья зеленее, и небо ярче, – испытывает самый настоящий острый приступ боли – да-да, настоящей боли, смешанного чувства надежды, радости, ожидания и ужаса – всякий раз, когда сворачивает с Гилфорд-стрит, спускаясь с холмов Айлингтона, и попадает в свое святилище. Однако тот же самый мистер Джонс совершенно безучастно наблюдает терзания мистера Смита, который без ума от мисс Робинсон, и никак не может понять, что этот одуревший от любви бедолага нашел в столь бесцветной и непривлекательной девице. Точно так было и с сэром Майклом Одли. Он смотрел на племянника как на представителя весьма многочисленной группы современных молодых людей, а на свою дочь – как на представительницу не менее многочисленной группы молодых женщин, и никак не мог понять, почему эти два представителя не могут составить достойную и красивую супружескую пару. Он совершенно игнорировал все те мельчайшие нюансы характеров, которые способны превратить в яд для одного человека то, чем ежедневно питается другой. Как трудно бывает порой поверить, что человеку может совершенно не понравиться какое-нибудь твое любимое и совершенно замечательное блюдо! Если, к примеру, во время званого обеда кто-то из гостей отказывается от копченого лосося с огурцом или в феврале не желает отведать зеленого горошка, мы спешим занести его как минимум в список бедных родственников, которым просто не по карману подобные роскошества. Если же какой-нибудь член Совета графства вдруг во всеуслышание заявляет, что терпеть не может бекон, он тут же становится парией в обществе, эдаким Марком Курцием обеденного стола, который готов взойти на костер во имя себе подобных. А его коллега по Совету, в общем-то, точно такой же гурман, готов поверить во все что угодно, только не в подобную ересь – ненависть к вкуснейшему, по его мнению, продукту – к бекону! – этому нектару и амброзии на любом пиршестве богов. Но ведь есть же на свете люди, которым не по вкусу лососина или снетки, жареная утка или иное блюдо, давно считающееся лакомством или даже деликатесом! Как есть и другие, кого привлекают самые необычные, иной раз совершенно невообразимые блюда, которые всем остальным представляются просто отвратительными!

Увы, милая моя Алисия, ваш кузен вас не любит! Он восхищается вашей истинно английской красотой, вашими розовыми щечками; он даже питает к вам нежную привязанность, которая со временем, возможно, могла бы перерасти и в более горячее чувство, коего хватило бы даже для матримониальных планов – впрочем, для союза самого ординарного и не требующего страстной любви и преданности. Однако как далеко все это от неожиданного взрыва чувств, охватившего Роберта во время поездки в Дорсетшир! Да, усиливавшаяся привязанность Роберта Одли к кузине, этот цветок, росший и распускавшийся – вынуждена признаться – слишком долго, был сломлен и практически растоптан в тот холодный февральский день, когда молодой человек разговаривал с Кларой Толбойз под соснами. С того дня Роберту стало, пожалуй, даже несколько неприятно вспоминать и думать об Алисии, ибо она казалась ему неким препятствием на пути свободного полета его фантазий; его порой даже преследовал страх, что он невольно связан с нею каким-то неясным обещанием; что у нее есть на него некие права, лишающие его возможности даже помыслить о другой женщине в качестве супруги. Мне кажется, именно эти мысли, связанные с мисс Алисией, и ввергали молодого барристера в те приступы желчной ярости по отношению к женскому полу вообще, которым он время от времени был подвержен. Роберт был достаточно благороден, настолько благороден, что скорее сгорел бы на костре истины, чем причинил бы Алисии хоть малейшее зло, хотя именно таким образом он, вполне вероятно, ввергал себя в пучину страданий.

«Если бедняжка действительно меня любит, – думал он, – и полагает, что я тоже ее люблю, и если я каким-то образом привел ее к подобному заключению, я просто обязан сохранить в ней эту уверенность и выполнить любые обещания, пусть и не выраженные словами, которые я, сам, видимо, того не желая, ей когда-то дал. Когда-то я ведь и вправду собирался со временем сделать ей предложение… но со временем… и только после того, как прояснится ужасная тайна исчезновения Джорджа Толбойза и все наконец уладится… однако теперь…»

И вот тут-то мысли его и начинали уходить совсем в иную сторону, заводя несчастного Роберта в такие дебри, куда он вовсе и не собирался забираться. Мысленно он снова переносился в Дорсетшир, где он стоял под старыми соснами лицом к лицу с сестрой своего пропавшего друга, и ему всегда стоило немалых усилий заставить свои мысли проделать обратное путешествие к той точке, откуда они начали свой разбег. Ему всегда было чрезвычайно трудно прервать свои воспоминания о разговоре с Кларой под соснами.

«Бедная девочка! – думал он, возвращаясь мыслями к Алисии. – Конечно, очень хорошо, что она меня любит, и я должен быть ей за это весьма благодарен. Ведь сколько молодых людей на моем месте сочли бы себя счастливейшими на свете! А ее любящее, щедрое сердце – лучшего подарка нельзя и пожелать! Взять хотя бы этого несчастного сэра Гарри. Он ведь был совершенно убит, получив от нее отказ. Он бы отдал мне половину своего поместья, даже все поместье, он бы отдал два таких поместья, если б они у него были, лишь бы оказаться на моем месте, – а я, неблагодарный, страстно хочу это место покинуть! И почему я не могу влюбиться в нее? Почему? Ведь я прекрасно знаю, какая она милая, чистая и добрая девушка, почему же она не мила мне? Почему образ ее никогда не преследует меня – разве только порой, да и то с немым укором? И во сне она мне никогда не является. Я никогда не просыпался внезапно среди ночи, вдруг представив себе, как ее глаза сияют мне во мраке и ее нежное дыхание касается моей щеки, а теплые пальчики сжимают мою руку… Нет, Алисию я не люблю, и не могу любить ее!»

Он сам приходил в ярость из-за собственной, как он считал, неблагодарности. Он даже пытался внушить себе некую страсть по отношению к кузине, но всякий раз безнадежно терпел поражение. И чем чаще он пытался думать об Алисии с нежностью, тем с большей нежностью вспоминал о Кларе Толбойз. Вот какие мысли занимали Роберта Одли в период между его возвращением из Дорсетшира и поездкой в Грейндж-Хит.

Итак, в то унылое дождливое утро сэр Майкл сидел после завтрака у камина в библиотеке, читал газеты и писал письма. Алисия заперлась в своих комнатах и углубилась в третий том очередного романа. Леди Одли удалилась к себе и все утро ходила взад-вперед по своим апартаментам без всякой видимой цели.

Она специально заперла дверь, чтобы оградить себя от нечаянного вторжения кого-то из домашних – она не была готова в любой момент явить чужому взгляду свое лицо. А лицо ее становилось все бледнее и бледнее. Ящичек с лекарствами уже был распахнут настежь, и пузырьки с красной лавандой, нюхательными солями, эфиром и хлородином заполонили весь ее туалетный столик. Вдруг миледи вновь остановилась перед этим ящичком и вытащила из него все оставшиеся там пузырьки; она, не отдавая себе в этом отчета, равнодушно перебирала их, пока не наткнулась на один, наполненный густой темной жидкостью. Надпись на ярлыке гласила: «Опий. Осторожно: яд!»

Миледи некоторое время задумчиво вертела в руках этот пузырек, то поднимая его к свету, то вынимая из него пробку и нюхая содержимое. Потом вздрогнула и быстро убрала его снова в ящик.

– Если б я только смогла! – пробормотала она. – Если б смогла решиться! Впрочем, к чему все это? Особенно теперь…

Она судорожно сжала кулачки и подошла к окну своей гардеробной, выходившему прямо на увитые плющом ворота усадьбы, под которыми проезжал всякий, кто прибывал сюда.

В садовой ограде была, правда, еще и небольшая калитка, которая вела прямо в луга; однако ни из деревушки Маунт-Станнинг, ни из Брентона попасть в Одли-Корт было невозможно иначе как через арку старинных ворот.

Единственная стрелка часов на башне застыла на полпути между часом и двумя.

– Как медленно тянется время! – устало произнесла она. – Как ужасно медленно! Интересно, когда я постарею, время будет тянуться так же медленно? Тогда, наверное, каждая минута мне будет казаться целым часом?

Леди Одли несколько минут стояла неподвижно, глядя на арку; однако никто так и не появился на подъездной дорожке, и она нетерпеливо отвернулась от окна и возобновила свои метания по комнатам.

Где бы ни случился тот пожар, отсветы которого так ярко горели в темном небе нынче ночью, никаких сообщений о нем в Одли-Корт пока не поступало. День был безнадежно унылым, ветреным и дождливым, в такой день даже самая большая любительница сплетен и болтовни побоится выйти за дверь. В тот день не было также никакой ярмарки, и по дороге от Брентвуда к Челмсфорду за все это время почти никто не проехал, так что новости о пожаре, случившемся глубокой ночью, еще не успели распространиться по округе.

Новая горничная, вся в розовых лентах, явилась, чтобы сообщить миледи, что ланч подан. Однако леди Одли, лишь чуть-чуть приоткрыв дверь, сообщила, что есть не хочет.

– У меня страшно разболелась голова, – сказала она. – Я, пожалуй, прилягу. Зайдите ко мне часов в пять, поможете мне одеться к обеду.

Леди Одли, назначив горничной явиться в пять, сама намерена была одеться уже в четыре, чтобы избавиться от услуг мисс Мартин. Из всех шпионов в доме самое выгодное положение у горничной хозяйки. Именно горничная протирает заплаканное лицо леди Терезы одеколоном после того, как та поссорилась с полковником; именно горничная подносит нюхательные соли леди Фанни, когда граф Бодесер снова ее обидел. У горничной есть тысячи способов разгадать любые тайны своей хозяйки. По нервному движению головы, когда горничная расчесывает ей волосы, или, напротив, по тому, как миледи сама подставляет свою головку под щетку, служанка сразу узнает, какие тайные страсти терзают сердце ее госпожи, какие скрытые препятствия пытается превозмочь ее ум. Хорошо подготовленная и должным образом воспитанная служанка прекрасно умеет поставить точный диагноз самым тайным и неопределенным душевным страданиям хозяйки; она отлично знает, где и за какие деньги приобретен этот чудесный румянец, а жемчужные зубки – всего лишь результат ухищрений дантиста; ей известно, что роскошные косы хозяйки – не более чем реликвии прошлого, принадлежащие скорее мертвым, а не живым; порою же ей ведомы и иные, куда более страшные тайны. Она знает, например, когда нежнейшая улыбка ее хозяйки на самом деле совершенно фальшива; когда слова, произнесенные сквозь созданный ухищрениями дантиста жемчуг зубов, куда больше украшены кармином, чем губы, помогавшие их произнести. Когда обворожительная фея после ослепительного успеха на балу влетает наутро в свою гардеробную и злобно швыряет на пол свой великолепный наряд и увядший букет; когда она сбрасывает маску и, подобно Золушке, теряет свой хрустальный башмачок, по которому только и можно было бы ее найти, и вновь надевает отвратительные обноски, погружаясь в осточертевший быт. В эти минуты с нею рядом ее служанка, и только она видит эти ужасные превращения. Камердинер, который помогал одеваться лжепророку из Коразина, может быть, тоже иногда видел своего господина без маски – и в эти минуты не мог не улыбнуться, прикрывшись рукавом, потешаясь над глупостью последователей этого чудовища.

Леди Одли не имела намерения ни доверяться своей новой горничной, ни делать из нее очередную конфидентку; сегодня ей тем более хотелось побыть одной.

Она действительно прилегла на роскошную софу, зарылась лицом в подушки и попыталась уснуть. Уснуть! Она уже почти забыла, что это самое лучшее средство восстановления сил, ей казалось, она уже целую вечность не спала как следует, хотя прошло всего-навсего двое суток. Всего сорок восемь часов. Для нее это был непереносимо долгий срок. Вчерашняя бессонная ночь, пережитое ужасное возбуждение – все это совершенно лишило ее сил. И она действительно заснула – буквально провалилась в тяжелый, отупляющий сон, ибо все же проглотила несколько капель из пузырька с опием.

Она проснулась внезапно, когда часы на каминной полке пробили без четверти четыре, и сильно вздрогнула; на лбу ее выступил ледяной пот. Ей снилось, что все, кто только был в доме, собрались у ее дверей, стучатся к ней, желая сообщить об ужасном пожаре, случившемся прошлой ночью.

Но вокруг было тихо, только листья плюща под сильным ветром легонько постукивали в окно, тикали часы да потрескивали остывающие угли в камине.

«Теперь мне, видно, не уйти от кошмаров, – подумалось миледи. – Они-то в итоге и доконают меня!»

Дождь уже прекратился, в окно заглядывали яркие лучи холодного еще, весеннего солнца. Леди Одли оделась сама – быстро, но тщательно. Я вовсе не хочу сказать, что даже в час полного отчаяния она по-прежнему так уж гордилась своей красотой, нет, дело было вовсе не в этом! Сейчас для нее красота была совершенно необходимым оружием, необходимым вдвойне. А потому она оделась в одно из самых красивых своих платьев из серебристо-голубого шелка, в котором выглядела так, словно ее окутывало лунное сияние. Тряхнув головой, она расчесала свои золотистые кудри, и они водопадом рассыпались по плечам. Потом, набросив на плечи плащ из белого кашемира, миледи спустилась в холл, осторожно приоткрыла дверь библиотеки и заглянула внутрь. Сэр Майкл дремал в своем уютном кресле, и она тихонько удалилась.

Сверху как раз спустилась Алисия, и миледи обернулась к ней. За окнами виднелась мокрая трава на залитой солнцем лужайке, посыпанные гравием дорожки уже почти высохли, ведь дождь прекратился часа два назад.

– Не хотите ли прогуляться со мной до обеда? – предложила падчерице леди Одли. Вооруженный нейтралитет, что поддерживали обе женщины по отношению друг к другу, вполне допускал подобные проявления обычной вежливости.

– Пожалуй, если вы сами не прочь, миледи, – отвечала Алисия довольно равнодушно. – Я весь день зевала над этим скучнейшим романом, так что прогулка по свежему воздуху будет очень кстати.

Спаси Господь того несчастного автора, чей роман листала с утра Алисия Одли, если у него не нашлось иных критиков – получше и подобрее. Девушка пробегала глазами страницу за страницей, толком не сознавая, что читает; несколько раз она отбрасывала книжку в сторону и подходила к окну в надежде увидеть, что к дому все-таки подъезжает тот, кого она так ждала.

Леди Одли спустилась с крыльца на усыпанную гравием дорожку. Она была по-прежнему бледна, однако яркость наряда и сверкающие на солнце золотистые волосы отвлекали внимание наблюдателя от ее осунувшегося лица. Обычно угнетенное состояние духа ассоциируется у нас с небрежностью в одежде, нечесаными волосами и прочими проявлениями неряшества, которые совершенно отсутствовали в облике миледи. Она сейчас была сама аккуратность и сдержанность. Вот только зачем она вышла на прогулку под безжалостно яркий и холодный свет солнца, да еще вместе с падчерицей, которую так ненавидела? Миледи решила выйти из дому, потому что ею овладело столь ужасное беспокойство и нетерпение, что она более не в силах была оставаться в комнатах и покорно дожидаться неких известий, которые, как она была совершенно уверена, скоро поступят. Сперва ей хотелось, чтобы вообще никаких вестей в дом не поступало; она страстно желала, чтобы, например, по какому-нибудь капризу природы вестник задержался в пути или вообще заблудился; пусть бы случилось все что угодно – хоть удар молнии, на который, правда, трудно рассчитывать в самом начале марта; и все же, пусть бы удар молнии поразил несчастного вестника, пусть бы земля вдруг разверзлась у него под ногами, пусть бы непреодолимые препятствия – водная гладь, болото, непроходимая чаща – возникли у него на пути! Леди Одли страстно хотелось, чтобы вся природа вокруг вдруг застыла, чтобы остановилось время; чтобы настал день Страшного суда и она могла бы сразу предстать перед Высшим Судией, избежав обычного, земного суда. В мозгу ее царил дикий хаос, однако внешне мысли ее формулировались четко и определенно. Когда она спала тяжким сном у себя на софе, многое из того, что сейчас приходило ей в голову, уже снилось ей, и все это было связано с ночным пожаром. Ей снилось, например, что дорогу от Одли к Маунт-Станнинг вдруг перерезал бурный ручей, стремительный поток, который постепенно расширялся, пока не превратился в реку, потом – в море, в океан, а сама деревушка на холме уплыла куда-то вдаль, и на том месте, где она только что находилась, теперь катились вольные морские валы. Ей снилось, что она уже видит этого страшного вестника – то одного человека, то другого, но ни один из них не был ей сколько-нибудь знаком. Ей снилось, как тысячи препятствий встают у него на пути, то грозные и ужасные, то странные и забавные, однако ни одно из них не казалось естественным или правдоподобным. И когда, проснувшись и одевшись, она сошла вниз, все еще пребывая во власти этих странных сновидений, то была крайне удивлена царившей в доме тишиной, свидетельствовавшей о том, что весть о пожаре все еще не достигла их усадьбы.

И тут в душе у нее что-то переменилось. Она более не стремилась задержать эту ужасную весть. Теперь ей страстно хотелось лишь одного, чтобы муки ее поскорее кончились, чтобы невыносимая душевная боль наконец отпустила ее и наступило бы облегчение. Ей казалось, что этот день никогда не кончится, словно ее безумные желания все же осуществились и время на самом деле застыло.

– Как сегодня ужасно тянется время! – воскликнула Алисия, словно снимая тяжкое бремя с плеч миледи. – Да и погода хороша – сплошной дождь, ветер и туман! Теперь-то, конечно, слишком поздно, чтобы кто-нибудь приехал, – добавила она обиженно.

Леди Одли промолчала. Она все время поглядывала на нелепые часы с одной стрелкой, ожидая неизбежных вестей, которые теперь уже должны были достигнуть усадьбы с минуты на минуту.

«Должно быть, слуги просто боятся сообщить о случившемся сэру Майклу, – думала она. – Просто боятся. Интересно, у кого же, в конце концов, все-таки хватит духу все ему рассказать? Может, у приходского священника? Или у доктора?»

Если бы она могла сейчас пробежаться по опустевшему саду или, еще лучше, выйти на проезжую дорогу за садом и отправиться прямиком на тот холм, где сегодня ночью рассталась с Фиби, она с радостью сделала бы это. Ей было все равно – лишь бы прекратить мучительное ожидание, устранить причину ужасного беспокойства и неопределенности, иссушавшего и сердце, и ум точно невыносимая пытка. Миледи пыталась о чем-то говорить с Алисией, совершая над собой невероятные, почти болезненные усилия, делая даже самое банальное замечание. При обычных обстоятельствах Алисия непременно заметила бы необычное состояние мачехи, однако она была погружена в собственные переживания и тоже не особенно расположена к светской беседе. Они размеренно прогуливались по дорожке туда и обратно, что вполне соответствовало настроению Алисии, которая с каким-то злым наслаждением думала о том, что вот так, медленно прогуливаясь по сырой аллее, может схватить простуду, и виноват в этом будет ее кузен Роберт. Ах, если бы ей удалось заболеть пневмонией! Или бы у нее случился разрыв сосудов в результате слишком долгого пребывания на холодном мартовском ветру! По-моему, тогда ей явно стало бы легче переносить сердечные страдания, и она даже испытала бы некое мрачное удовлетворение. «Но может быть, Роберт все же не совсем равнодушен ко мне? – думала она. – Вот если б я заболела, он, наверное, не стал бы называть меня лгуньей и хвастуньей. У хвастуний не бывает воспаления легких!»

Видимо, в тот момент она представляла себя больной, обложенной подушками, в большом кресле, на последней стадии чахотки; в распахнутое окно светят лучи закатного солнца, а рядом с ней на столике множество пузырьков с лекарствами, гроздь винограда и Библия. Рядом стоит Роберт, воплощенное раскаяние и нежность; его срочно вызвали, чтобы он успел попрощаться с нею. И она говорит ему светлые слова прощального благословения, однако почему-то говорит гораздо дольше, чем может позволить ее болезнь, и при этом явно наслаждается теми мрачными картинами, которые сама же и рисует… Погруженная в эти сентиментальные размышления, Алисия едва обращала внимание на мачеху, и к тому времени, когда единственная стрелка часов на воротах подошла к шести, Роберт в ее мечтах уже получил последнее благословение и был отпущен.

– Господи, помилуй! – вскричала она вдруг. – Шесть часов, а я еще не одета!

В этот момент в доме как раз прозвучал колокол.

– Зовут обедать, миледи, – сказала Алисия. – Вы идете?

– Да-да, разумеется, – отвечала леди Одли. – Я сейчас приду – я ведь уже одета.

Алисия поспешила в дом, а миледи продолжала прогуливаться по дорожке перед крыльцом, все еще ожидая прибытия вестей, которые отчего-то так задержались.

Начинало темнеть. Голубоватый туман медленно поднимался над землей. Над лугами повисла серая дымка, и человеку, впервые попавшему в эти места, усадьба могла бы показаться замком, высящимся на берегу моря. В тени ворот было уже совсем темно, и залегшие там мрачные сумерки, казалось, только и ждали удобного момента, чтобы выползти на лужайку. Сквозь арку еще виднелся кусочек слабо светящегося холодного светлого неба с красноватой полосой заката. Однако одинокая женская фигура все еще маячила на лужайке, ожидая вестей, которые должны были принести либо облегчение, либо гибель. И наконец она услышала чьи-то шаги! Человек шел по подъездной аллее в сторону дома. Но кто это? Тот ли, кого она ждет? Ее слух, чрезвычайно обострившийся от волнения, подсказал, что это шаги мужчины и, более того, джентльмена, а не крестьянина с шаркающей походкой и в тяжелых, подкованных гвоздями башмаках. Нет, этот человек шагал уверенно, легко и свободно.

Она застыла на месте. Шаги приближались. И тут она увидела, кто это! Боже! Она хорошо могла различить его лицо даже в неясном сумеречном свете. В голове у нее помутилось, сердце ушло в пятки. Однако она не издала ни звука, ничем не выдав своего изумления и своего ужаса, лишь отступила назад и ухватилась за плющ, обвивавший контрфорс арки, чтобы не упасть. Вжавшись в угол, она замерла, глядя на приближающегося человека.

Когда он подошел к ней совсем близко, колени ее вдруг подогнулись, и она без сил опустилась на землю. Нет, то был не обморок, она ни в коей мере не потеряла сознания; просто стоять более она не могла и вжималась в землю и угол ворот так, словно избрала это место своей могилой.

– Миледи!

Это был Роберт Одли. Тот самый, чью дверь она заперла на два оборота ключа всего семнадцать часов назад.

– Что с вами? – Голос у него был странный, как будто сдавленный. – Поднимайтесь и позвольте мне проводить вас в дом.

Он помог ей встать. И она подчинилась ему, когда он взял ее под локоть своей сильной рукой и повел через лужайку к освещенному крыльцу. Роберту еще не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь так сильно дрожал – дрожь буквально сотрясала все ее тело. Однако леди Одли не сделала ни малейшей попытки унять эту дрожь или противиться его желанию поскорее ввести ее в дом.