Дверь между гардеробной миледи и спальней сэра Майкла оставалась открытой. Баронет спал спокойно, его благородный профиль был едва различим в слабом свете ночника. Дыхание было глубоким и равномерным, а на губах играла слабая улыбка – нежная и счастливая, столь часто озарявшая его лицо, когда он смотрел на свою прелестную жену, то была скорее улыбка любящего отца, с обожанием и восхищением взирающего на любимое чадо.

Взгляд леди Одли несколько смягчился, когда она посмотрела на это благородное лицо, в ее глазах даже появилось что-то вроде нежности и сочувствия. На долю секунды ее собственный всепоглощающий эгоизм, усугубленный свалившимися на нее несчастьями, уступил место жалостливой нежности по отношению к другому человеку. Возможно, конечно, что, жалея сэра Майкла, она жалела и самое себя, и все же в этот момент ей удалось вырваться за узкие рамки собственных страхов и ощутить грядущие горести другого человека.

«Если его смогут убедить в том, что я преступница, – подумала она, – как же он будет несчастен!»

Однако на смену этой мысли тут же пришла другая: она вспомнила о своей красоте, об очаровательных манерах, об обворожительной улыбке и мелодичном смехе, подобном звону серебряных колокольчиков на зеленом лугу или журчанию ручейка в летних сумерках. Она думала об этом с трепетом торжества, которое было гораздо сильнее любого страха.

Пусть даже сэр Майкл в конечном итоге поверит всему, что ему станут о ней говорить, пусть он возненавидит ее, станет презирать, но, доживи он хоть до ста лет, разве сможет он когда-нибудь вытравить из своей души ее образ? Нет, тысячу раз нет! До самого последнего часа память будет услужливо воспроизводить перед его мысленным взором ее прелестный образ, некогда столь сильно потрясший его и навсегда сделавший восхищенным и преданным почитателем ее красоты, заставивший его полюбить ее. Даже злейшие враги не в силах лишить ее этого магического дара – немыслимой красоты, оказавшей столь пагубное воздействие на ее легкомысленную душу.

Леди Одли металась по гардеробной, озаренная светом лампы, из головы у нее не шло письмо, только что полученное от Роберта Одли. Наконец ей удалось как-то обуздать беспорядочный поток мыслей и собраться с силами, необходимо было немедленно решить весьма важный вопрос – о той угрозе, которая упомянута была в письме барристера.

– Он ведь именно так и поступит, – произнесла миледи, стиснув зубы. – Именно так он и сделает, если мне не удастся раньше упрятать его в сумасшедший дом, или же если…

Она умолкла, потому что сердце ее вдруг судорожно забилось в груди, словно выстукивая те самые страшные, не произнесенные ею слова: «…если какое-нибудь неожиданное происшествие не заставит его замолчать навсегда!»

Кровь бросилась миледи в лицо – так иногда вдруг языком пламени вспыхивают угли в камине. Затем она так же внезапно побледнела, даже побелела как снег. Пальцы ее, до того судорожно сплетенные, разжались, и руки повисли безвольно вдоль тела. Она остановилась, перестав наконец метаться по комнате, и замерла – так и жена Лота, должно быть, остановилась, бросив губительный взгляд на рушащийся позади город, и тут же кровь ее замерла в жилах, а сердце перестало биться, и она из живой женщины превратилась в соляной столб.

Леди Одли минут пять стояла неподвижно, как статуя, с высоко поднятой головой, глядя широко раскрытыми глазами прямо перед собой – куда-то вдаль, в неведомые пределы мрака и ужаса.

Однако понемногу она начала приходить в себя; оцепенение ее спало так же внезапно, как и овладело ею. Она вырвалась из его смертных объятий и поспешила к туалетному столику; усевшись перед ним, она отодвинула в сторону целый выводок пузырьков и баночек с золочеными пробками и крышечками, содержащих различные духи и благовония, и взглянула на свое отражение в большом овальном зеркале. Она казалась сейчас чрезвычайно бледной, однако помимо этого на ее юном лице не было заметно никаких иных следов страха и возбуждения. Ее изящно очерченный ротик был столь прелестен, что лишь самый внимательный наблюдатель смог бы заметить несколько излишнюю твердость, даже, пожалуй, жесткость в очертаниях ее розовых губ. Сама же она, разумеется, прекрасно это заметила и тут же попробовала улыбнуться, стремясь избавиться от этих неприятных складочек в углах рта; но нынче вечером губы явно отказывались ей повиноваться, они были твердо и решительно сжаты и не желали рабски подчиняться ее воле. Все тайные до сей поры силы ее незаурядного характера воплотились сейчас в этих сурово сжатых губах. Она вполне могла еще придать любое выражение своим синим глазам, но мускулы рта ей более не повиновались. Встав из-за туалетного столика, миледи достала из платяного шкафа бархатный плащ и теплый капор, точно собралась на прогулку. Небольшие позолоченные часы на каминной полке пробили четверть двенадцатого. Пять минут спустя леди Одли вернулась в комнату, где оставила Фиби Маркс.

Та сидела возле камина примерно в той же позе, в какой перед самым ее приходом сидела здесь ее бывшая госпожа. Фиби успела подложить дров в камин, надеть капор и накинуть шаль: она явно хотела поскорее вернуться домой, опасаясь, как бы ее пьяница и грубиян муж не наделал каких-нибудь глупостей в ее отсутствие. Увидев леди Одли в наряде, предназначенном для прогулки, Фиби удивленно вскрикнула:

– Боже мой, миледи, неужели вы куда-то собираетесь идти поздним вечером?

– Собираюсь, Фиби, – отвечала леди Одли очень спокойно. – Я собираюсь прогуляться вместе с тобой в Маунт-Станнинг: хочу сама поговорить с твоим мужем, заплатить ему и постараться выпроводить его оттуда.

– Но вы забыли, который теперь час, миледи! Вам нельзя выходить в такое позднее время!

Леди Одли не ответила. Она стояла, положив руку на ручку звонка и о чем-то думая.

– Конюшни, когда мы с сэром Майклом дома, обычно запирают в десять, и после этого вся прислуга ложится спать, – бормотала она себе под нос. – Приказать сейчас запрячь коляску – значит устроить немыслимый тарарам; однако кто-то один вполне мог бы все это проделать тихо и неслышно.

– Но зачем вам ехать именно сейчас, ночью, миледи? – воскликнула Фиби Маркс. – Дело вполне может подождать до завтра. Оно и неделю еще может потерпеть. Наш сосед, владелец таверны, и сам может отправить этого исполнителя восвояси, если вы пообещаете заплатить наш долг.

Леди Одли не обратила на ее слова никакого внимания. Она торопливо вышла в гардеробную, сняла капор и плащ и снова вернулась в будуар в том же довольно скромном платье, в которое переоделась к обеду, с небрежно рассыпавшимися по плечам кудрями.

– А теперь, Фиби, слушай, – сказала она тихо и очень серьезно, обнимая свою конфидентку за талию и с таким выражением на лице, которое требовало полного повиновения. – Я намерена сейчас отправиться в Маунт-Станнинг. Мне безразлично, который теперь час, рано сейчас или поздно, я решила сегодня туда попасть и попаду непременно. Ты спросила, зачем мне самой ехать туда, и я тебе ответила: я хочу собственноручно заплатить твой долг, хочу сама убедиться в том, что деньги, которые я даю, использованы именно для погашения долга и ни для чего более. Не вижу в своем желании ничего удивительного. Я всего лишь намерена сделать то, что довольно часто делают женщины моего круга: помочь любимой служанке.

– Но уже двенадцатый час ночи, миледи, – все-таки продолжала уговаривать ее Фиби.

Леди Одли нетерпеливо нахмурилась.

– Если о моем посещении таверны и намерении заплатить этому человеку станет известно, – продолжала она, по-прежнему обнимая Фиби за талию, – я сама буду держать ответ за свое поведение, однако я предпочла бы, чтобы об этом не узнал никто. Я уверена, что сумею выехать из дома и вернуться сюда так, чтобы этого не заметила ни одна живая душа, если только ты все будешь делать так, как я велю.

– Я сделаю все, как вы скажете, миледи, – покорно отвечала Фиби.

– Тогда сейчас, когда сюда придет моя горничная, ты пожелаешь мне спокойной ночи и скажешь ей, чтоб проводила тебя до выхода. Потом пройдешь через двор и будешь ждать меня на подъездной аллее по ту сторону ворот. Тебе придется подождать с полчаса, пока я сумею выбраться из дому, мне ведь нельзя будет выйти, пока все слуги не улягутся спать; но ты все равно непременно дождись меня, потому что, как бы ни сложились обстоятельства, я все равно сделаю так, как хочу.

Лицо леди Одли более не было бледным. На щеках ярко горел несколько неестественный алый румянец, а огромные синие глаза сверкали необычным блеском. Говорила она очень четко и очень быстро. Сейчас она была похожа на человека, охваченного непобедимой жаждой деятельности. Фиби Маркс уставилась на свою бывшую хозяйку в немом изумлении. Она уже начала опасаться, не повредилась ли миледи рассудком.

Леди Одли позвонила, и на ее зов тотчас явилась хорошенькая новая горничная, в розовых лентах и черном шелковом платье – совершенно немыслимое одеяние для деревенских слуг того времени, носивших преимущественно грубошерстную одежду.

– Я и не представляла, что уже так поздно! – сказала миледи девушке тем очаровательным тоном, который всегда помогал ей завоевывать уважение и любовь прислуги. – Мы заговорились с миссис Маркс и совершенно не заметили, как прошло время. Мне больше ничего не понадобится сегодня, так что можете идти спать, если хотите.

– Благодарю вас, миледи, – отвечала горничная, у которой явно слипались глаза; она с трудом подавляла зевоту в присутствии хозяйки – ведь слугам в поместье приходилось вставать на заре. – Я только провожу миссис Маркс и сразу же пойду к себе.

– Да-да, конечно, проводите, это очень мило с вашей стороны. Остальные слуги ведь уже спят, я полагаю?

– Да, миледи.

Леди Одли рассмеялась, взглянув на часы.

– Ты стала очень рассеянной, Фиби, – сказала она. – Спокойной ночи. Можешь передать своему мужу, что за аренду будет заплачено.

– Огромное спасибо, миледи, и спокойной ночи, – пробормотала миссис Маркс, удаляясь в сопровождении горничной.

Миледи некоторое время постояла у дверей, прислушиваясь к их шагам, которые вскоре замерли в отдалении, на покрытой ковровой дорожкой лестнице.

– Мисс Мартин спит наверху, – задумчиво пробормотала она, – достаточно далеко от моей комнаты. Минут через десять я спокойно могу уходить.

Она снова прошла в гардеробную и надела капор и плащ. Неестественный румянец по-прежнему пылал у нее на щеках, а глаза сверкали горячечным блеском. Охватившее ее возбуждение было столь сильным, что ни разум ее, ни тело, казалось, не чувствовали усталости. Я просто не в силах донести до вас и десятой доли владевших ею мыслей и переживаний. Подобное описание заняло бы, возможно, несколько томов по тысяче страниц в каждом. Несомненно, сегодня миледи пришлось пережить ужасные страдания, причем иной раз они повторялись, как приступы боли. Мысли ее метались с лихорадочной поспешностью, порой уносясь далеко вперед, перескакивая с одного предмета на другой, без остановки, без единой передышки… Она застыла у решетки камина, неотрывно следя за движением минутной стрелки и дожидаясь момента, когда наконец можно будет незаметно выйти из дома.

– Я подожду ровно десять минут, – повторила она, – и ни минуты больше. И отправлюсь – навстречу новым опасностям.

Она прислушалась к завыванию ветра, который, казалось, порождало само безмолвие и мрак холодной ночи.

Стрелка часов медленно продолжала свое движение, пока наконец десять минут не миновали. Было ровно без четверти двенадцать, когда миледи, взяв лампу, тихонько вышла из комнаты. Ее шаги были легки, словно шаги грациозного лесного оленя, так что можно было не опасаться, что кто-нибудь услышит ее на застеленных ковровой дорожкой каменных плитах коридора и лестницы. Она не останавливалась, пока не достигла холла на первом этаже. Он был восьмиугольным, как и гостиная миледи наверху. Сюда выходили несколько дверей. Одна из них вела в библиотеку. Именно эту дверь леди Одли осторожно отворила.

Попытка просто выйти из дома через одну из дверей была бы равносильна сумасшествию, ибо экономка лично каждый вечер запирала все замки и засовы. Секретные запоры, засовы, цепочки, замки и звонки, что стерегли входные двери и сокровища буфетной, где хранилось все столовое серебро сэра Майкла, могли открыть только некоторые слуги, имевшие с ними дело. Но все эти предосторожности касались только основных входов в дом; огромное французское окно или, точнее, застекленная дверь в той комнате, где сэр Майкл и миледи обычно завтракали, выходила прямо на усыпанную гравием подъездную дорожку и была снабжена всего лишь деревянными ставнями, запиравшимися на простой железный крючок, открыть который мог бы и ребенок.

Именно через эту дверь леди Одли и намеревалась покинуть дом. Открыть защелку и ставни ей ничего не стоило, она вполне даже могла оставить окно распахнутым настежь на все время своего отсутствия. Также можно было почти не опасаться, что сэр Майкл проснется: он обычно спал всю ночь непробудным сном и особенно крепко в предутренние часы; во время же болезни его вообще почти невозможно было разбудить.

Леди Одли прошла через библиотеку и отворила дверь в небольшую столовую, что располагалась за нею. Эго была одна из последних пристроек к старому дому – просто обставленная веселая комната с яркими обоями на стенах и легкой кленовой мебелью; более всего эту комнату любила Алисия и проводила здесь времени больше, чем кто-либо другой. Ее вещи, свидетельства нынешних увлечений молодой леди, были разбросаны буквально повсюду – рисовальные принадлежности, незаконченные наброски портретов и пейзажей, спутанные мотки шелка и иные признаки постоянного присутствия и небрежных манер сей юной девицы. Великолепный автопортрет мисс Одли – милой девушки с розовыми щеками, в амазонке и шляпке для верховой езды – свисал, прицепленный к причудливым статуэткам веджвудского фарфора, прямо с каминной полки. При виде всех этих знакомых предметов в синих глазах миледи блеснули ненависть и презрение.

«Вот кто будет счастлив, когда на меня обрушится бесчестье! – подумалось ей. – Когда меня с позором выгонят из этого дома!»

Леди Одли поставила лампу на стол у камина и подошла к стеклянной двери. Осторожно подняла железный крючок и открыла одну створку. Мартовская ночь была темна и безлунна, в приоткрытую дверь сразу ворвался ледяной ветер и погасил лампу на столе.

«Ну и пусть, – решила миледи. – Все равно лампу нельзя оставлять зажженной. Я и без нее прекрасно найду дорогу обратно, когда вернусь. Я все двери оставила открытыми».

И она ступила на посыпанную гравием дорожку, аккуратно затворив за собой стеклянную дверь и опасаясь, что ветер может распахнуть ее, а затем – и дверь, ведущую в библиотеку, что, конечно же, выдаст ее уход из дома.

Миледи минутку постояла на лужайке перед домом; ветер дул ей прямо в лицо, шелковое платье надувалось и шелестело под его порывами, точно паруса яхты при свежем бризе. Она пересекла лужайку и оглянулась – на окно своего будуара, озаренное светом камина, пробивавшимся сквозь розовые занавеси, и на слабо светившееся окно спальни сэра Майкла.

«Странно, – думала она. – У меня такое ощущение, словно я бегу отсюда – тайно, под покровом ночи, стремлюсь исчезнуть навсегда, чтобы обо мне как можно скорее все забыли. Возможно, было бы разумнее сделать именно это – бежать, вняв предостережению этого адвоката, бежать как можно дальше, чтобы никто не сумел найти меня. Ах, если б я только могла бежать! Исчезнуть – как исчез Джордж Толбойз! Но куда мне бежать? И что станется со мной – без денег, без средств к существованию?.. Оставшиеся у меня драгоценности стоят не больше двух сотен фунтов – самые лучшие я ведь уже продала… Неужели придется возвращаться к прежней жизни, тяжелой и жестокой, к прежней нищете, унижениям, постоянному страху и неуверенности в завтрашнем дне? Да, именно так: вернуться к прежней жалкой жизни и погибнуть в бесконечной борьбе с нею, умереть – как умерла моя мать».

Миледи еще немного помедлила у ворот: она стояла, повесив голову и судорожно стиснув пальцы; мысли с необычайной быстротой проносились в ее голове, она так и не решила терзавшего ее вопроса о том, как же ей поступить. Ее поведение проистекало из полной неразберихи, царившей в ее душе, из неспособности обрести конкретное решение. Но потом вдруг она вся переменилась: подняла голову и гордо выпрямилась с видом вызывающим и решительным.

– Ну нет, мистер Роберт Одли, – произнесла она вслух, тихо, но отчетливо. – Я ни за что не вернусь к прежней жизни! Нет! И если уж меж нами предстоит смертельная схватка, можете не надеяться, что я выпущу оружие из рук!

Твердым шагом она прошла под аркой ворот и исчезла в облаке тьмы, что будто ждало ее, раскрыв объятия. Дурацкие старые часы пробили полночь, казалось, даже тяжелая каменная кладка содрогается от их мощных ударов. За воротами миледи дожидалась Фиби Маркс.

– Послушай, Фиби, – спросила леди Одли, не останавливаясь – отсюда до Маунт-Станнинг ведь мили три, не так ли?

– Да, миледи.

– Ну так мы доберемся туда за час.

И леди Одли решительно двинулась дальше, не оборачиваясь, сопровождаемая своей бывшей компаньонкой. На вид чрезвычайно хрупкая, Люси тем не менее была неутомимым ходоком. Будучи гувернанткой у мистера Доусона, она часто предпринимала с его детьми длительные прогулки по полям и лугам, так что расстояние в три мили было для нее сущим пустяком.

– Твой милейший супруг, Фиби, я полагаю, будет дожидаться твоего возвращения? – спросила она, когда они свернули с подъездной аллеи и пошли по полю, срезая угол, чтобы самым коротким путем достичь проезжей дороги.

– О да, миледи. Конечно, будет дожидаться. Он, наверное, пьет сейчас с нашим соседом.

– С каким соседом?

– Да с хозяином таверны.

– Ах да, конечно!

Могло показаться весьма странным, что леди Одли сейчас совершенно не помнила о выпавших на долю Фиби неприятностях, хоть и предприняла такой экстраординарный шаг, решив сама уладить все ее денежные проблемы.

Женщины пересекли поле и вышли на дорогу. Дорога, петлявшая среди холмов, выглядела в ночном мраке темной и пустынной. Однако миледи шла вперед с поразительным упорством и мужеством, довольно несвойственным обычно ее эгоистичной и чувствительной натуре; нет, это качество проявилось в ней внезапно, порожденное отчаянием. Она больше не заговаривала с Фиби, пока впереди на вершине холма не засверкали огни таверны; одно из окон светилось красным по причине красных занавесей и было, по всей вероятности, тем, возле которого сидел, клюя носом в пивную кружку, Люк Маркс, дожидавшийся возвращения своей жены.

– Он еще не спит, Фиби, – сказала миледи. – Но в доме больше нигде нет света. Надо думать, мистер Одли уже в постели?

– Да, миледи, наверное.

– Ты уверена в том, что он остался здесь ночевать?

– О да, миледи! Я же сама помогала служанке готовить для него комнату еще до ухода к вам.

Ветер, свирепствовавший в долине, здесь, на вершине холма, казался еще пронзительнее и безжалостнее. Его бешеные порывы, казалось, вот-вот разрушат жалкое строение. Ветер словно забавлялся с расшатанной голубятней, со сломанным флюгером, с отставшими черепицами кровли и потерявшими форму каминными трубами; он гремел разболтанными ставнями окон и свистел в бесчисленных дырах и щелях; он словно насмехался над этим жалким домом, сотрясая его от фундамента до крыши, продолжая что-то в нем отрывать, разрушать и разбалтывать, и дом весь содрогался от этих ужасных игр бури.

Мистер Люк Маркс даже не удосужился прикрыть входную дверь, усаживаясь выпивать с хозяином таверны, которому так и не уплатил аренду. Тот был человеком ленивым и чувственным, но достаточно грубым и жестоким, не имевшим в жизни иных забот, кроме как о собственном благополучии и удовольствиях, и питавшим жуткую ненависть к тем, кто оказывался у него на пути.

Фиби толкнула рукой дверь и вошла в дом. Миледи последовала за ней. Газовый рожок горел вовсю, и копоть от него оседала на низком оштукатуренном потолке. Дверь в пивной зал была распахнута настежь, и леди Одли, переступая порог, тут же услыхала доносившийся оттуда грубый смех Люка Маркса.

– Я сейчас скажу ему, что вы здесь, миледи, – прошептала Фиби. – Он наверняка уже навеселе, так что вы уж не обижайтесь, ежели он наговорит грубостей… Вы ведь помните, я не хотела, чтоб вы сюда приходили…

– Да-да, – нетерпеливо отвечала леди Одли. – Я помню. Да и какое мне дело до его грубостей? Пусть болтает что хочет.

Фиби Маркс проскользнула в бар, оставив миледи одну и притворив за собой дверь.

Люк сидел, неуклюже вытянув ноги, у самого огня, со стаканом джина в одной руке и с кочергой в другой. Он только что высыпал в камин целую гору угля и теперь пытался заставить его поскорее разгореться. Тут как раз и вошла Фиби.

Завидев ее, Люк вытащил кочергу из огня и пьяно замахнулся, словно угрожая ей.

– Наконец-то соизволили заявиться домой, мадам, – кривляясь, произнес он. – А я уж думал, что никогда не дождусь…

Язык у него заплетался, слова можно было разобрать с трудом. Он явно успел здорово нализаться. Бессмысленно смотревшие глаза его все время слезились, руки тряслись, голос звучал хрипло, язык еле ворочался. Он и в трезвом-то виде выглядел вполне по-скотски, даже когда старался вести себя прилично, но теперь, под воздействием алкоголя, полностью утратил контроль над собой и выглядел еще более отвратительно.

– Я… я задержалась дольше, чем рассчитывала, Люк, – отвечала Фиби, стараясь говорить как можно спокойнее. – Я говорила с миледи, она была очень добра и… и обещала все уладить.

– Добра? Неужели! – буркнул мистер Маркс и пьяно расхохотался. – Ну уж благодарности-то она не дождется! Знаю я, чего стоит ее доброта! Интересно было бы поглядеть на нее, если б она отказалась платить!

Его собутыльник, владелец таверны, уже почти ничего не соображал, хотя выпил раза в три меньше. Он в тупом недоумении уставился на супругов Маркс, вцепившись в столешницу, чтобы не сползти на пол, и предпринимая при этом совершенно бессмысленные попытки раскурить трубку от сильно коптившей сальной свечи.

– Миледи обещала уладить это дело, – повторила Фиби, не обращая внимания на слова Люка; она уже отлично усвоила, что не только бесполезно, но и опасно пытаться помешать ее гнусному муженьку делать или говорить то, что ему в данный момент хочется. – Кстати, она сама пришла сюда, чтобы сразу со всем покончить.

Кочерга выпала у Люка из рук и с грохотом упала в камин.

– Леди Одли пришла с тобой? – переспросил он.

– Да, Люк.

И тут миледи собственной персоной появилась на пороге пивной.

– Да, Люк Маркс, – подтвердила она. – Я сама пришла сюда, чтобы заплатить этому человеку, а потом – пусть он займется своими собственными делами.

Леди Одли произнесла все это как-то странно, будто механически повторила ранее заученную фразу, не понимая ее смысла.

Люк Маркс недовольно что-то проворчал и отшвырнул прочь пустой стакан.

– Могли бы и Фиби деньги отдать, – сказал он, – а не тащиться в такую даль на ночь глядя! Нам тут не нужны слишком любопытные дамы, которые суют свой длинный нос куда не надо.

– Люк, Люк, – вскричала Фиби, – что ты говоришь! Миледи так к нам добра…

– Да пропади она пропадом, эта ее доброта! – отвечал мистер Маркс. – Не нужна нам ничья доброта, нам нужны деньги! И никакой благодарности от меня она не дождется! Она для нас обязана все что угодно сделать! Вот пусть только попробует отказаться…

Господь его знает, что бы он еще сказал, если бы миледи вдруг резко не повернулась к нему, сверкая глазами. Люк тут же умолк. Красота ее поражала и пугала одновременно: волосы, разметанные ветром, были похожи сейчас на золотистое пламя, а глаза ее светились зеленоватым огнем – так могли бы светиться глаза разъяренной русалки.

– Молчать! – вскричала она. – Я пришла сюда не затем, чтобы выслушивать ваши оскорбления! Сколько вы задолжали?

– Девять фунтов.

Леди Одли открыла свою сумочку – прелестную игрушку, украшенную серебром, слоновой костью и бирюзой, – и достала из нее пятифунтовую банкноту и четыре золотых соверена. Все это она выложила на стол.

– Пусть этот человек напишет мне расписку в получении денег, – заявила она.

Потребовалось некоторое время, чтобы привести хозяина таверны в состояние, достаточное для выполнения этой несложной задачи. Перо обмакнули в чернила и буквально втиснули ему в руку, чтобы он наконец сподобился поставить свой автограф под распиской, которую за него написала Фиби Маркс. Леди Одли забрала документ, как только на нем высохли чернила, и повернулась к дверям, собираясь уходить.

– Вам нельзя идти одной, миледи, – сказала Фиби. – Вы позволите проводить вас?

– Да, конечно, проводи.

Фиби с удивлением поглядела на свою бывшую хозяйку. Она полагала, что леди Одли поспешит вернуться домой, уладив здесь дело, в которое ввязалась по собственному капризу, однако миледи вдруг прислонилась к дверному косяку и пустым взглядом уставилась в пространство, так что Фиби даже встревожилась: уж не сошла ли ее бывшая хозяйка с ума от всех своих переживаний?

Голландские часы в баре пробили час ночи, а леди Одли все стояла, словно не решаясь двинуться с места. Услышав бой часов, она вдруг сильно вздрогнула.

– Кажется, я сейчас упаду в обморок, Фиби, – пробормотала она еле слышно. – Где у вас вода?

– Насос у нас в прачечной, миледи. Я сейчас сбегаю и принесу вам стакан воды.

– Нет-нет, не надо! – воскликнула миледи, хватая Фиби за руку, когда та уже собиралась выбежать из комнаты, чтобы принести воды. – Я лучше сама туда пойду. Мне, наверное, стоит ополоснуть лицо холодной водой – скорее поможет… А в какой комнате ночует мистер Одли?

Вопрос показался Фиби настолько неожиданным и неуместным, что она в полном недоумении уставилась на миледи.

– Я ему третий номер приготовила, миледи, – ответила она после довольно долгого молчания. – Эта комната – соседняя с нашей, окнами на улицу.

– Дай мне свечу, – сказала миледи. – Я сама пройду к вам в комнату и ополосну лицо из кувшина. Оставайся здесь, ты мне не нужна, – властно велела она, видя, что Фиби собралась проводить ее. – Оставайся здесь и смотри, чтобы эта скотина, твой муж, не вздумал пойти за мной.

Она взяла зажженную свечу и почти бегом поднялась по шаткой винтовой лестнице, что вела на второй этаж. Перед ней открылся узкий душный коридор с низким потолком, куда выходили двери пяти спальных комнат; на каждой двери, на верхней ее филенке, черной краской был обозначен номер. Леди Одли и раньше бывала здесь, в частности, когда осматривала таверну перед тем, как купить на нее лицензию для жениха своей горничной, так что прекрасно ориентировалась и отлично знала, где находится комната Фиби и Люка, однако сейчас она остановилась возле двери совсем другой комнаты, а именно – номера третьего.

Из замка торчал ключ, и пальцы миледи вдруг машинально вцепились в него. Она снова внезапно сильно задрожала – как пять минут назад, когда пробили часы, – постояла несколько мгновений, по-прежнему держась за ключ; потом на лице ее появилось ужасное выражение, и она повернула ключ в замке, повернула дважды, надежно заперев дверь.

Изнутри не доносилось ни звука; обитатель комнаты ничем не показал, что слышал скрип ключа в ржавом замке. Леди Одли поспешно прошла в соседнюю комнату. Поставила свечу на туалетный столик, сняла свой капор, подошла к умывальнику и наполнила таз водой. Потом окунула лицо в воду, намочив волосы, и стояла так несколько минут; затем выпрямилась и огляделась: от ее жадного, ищущего взгляда не ускользнул ни один предмет скудной обстановки. Да, спальня супругов Маркс выглядела действительно весьма убого; Фиби, вероятно, все лучшие вещи распределила по комнатам, которые сдавались гостям, случайно остававшимся здесь на ночь, однако она постаралась возместить недостаток мебели в своей спальне обилием драпировок и занавесок. Полог у кровати был сделан из жесткого дешевого вощеного ситца; узкое окно обрамляли отделанные множеством оборочек портьеры из того же материала, совершенно закрывавшие дневному свету доступ в комнату и предоставлявшие роскошное убежище для блох, клопов и хищных пауков. Даже зеркало, жалкое и дешевое, искажавшее изображение любого, кто решился бы в него заглянуть, было установлено на тумбочке, похожей на алтарь и задрапированной накрахмаленным муслином и розовым миткалем, щедро украшенным кружевными и вязаными оборками.

Миледи улыбнулась, глядя на все эти убогие финтифлюшки. Вероятно, у нее были причины так улыбаться, особенно если вспомнить элегантное убранство ее собственных апартаментов. Однако за этой сардонической улыбкой скрывалось что-то такое, что не имело ни малейшего отношения к жалким, достойным презрения попыткам Фиби украсить свое жилище. Миледи подошла к туалетному столику, пригладила перед зеркалом волосы и надела свой капор. При этом она придвинула свечу почти вплотную к кружевным фестонам, обрамлявшим зеркало; казалось, что накрахмаленный муслин просто притягивает к себе ее пламя…

Фиби нетерпеливо ждала возвращения миледи. Она не сводила глаз с минутной стрелки голландских часов, удивляясь тому, как медленно она движется. В десять минут второго леди Одли наконец спустилась вниз в уже надетом на влажные волосы капоре, однако без свечи.

Фиби тут же забеспокоилась.

– А свечка, миледи! – воскликнула она – Вы ее наверху оставили?

– Ее ветром задуло, когда я выходила, – спокойно отвечала леди Одли. – Я ее там и оставила.

– Оставили в моей комнате, миледи?

– Ну да.

– И она совсем погасла?

– Да, я же тебе сказала! Не стоит терять время и беспокоиться о какой-то свечке. Уже второй час, мне пора идти.

Она взяла Фиби за руку и почти потащила ее за собой к выходу. Судорожно сжатые пальцы миледи стиснули руку Фиби, словно стальной капкан. С яростным порывом мартовского ветра дверь за ними захлопнулась, и женщины оказались одни во мраке ночи. Длинная и мрачная дорога лежала перед ними, едва различимая в обнаженных кустах живых изгородей.

Трехмильная прогулка глубокой ночью по совершенно пустынной сельской дороге, продуваемой холодным мартовским ветром, вряд ли приятна для хрупкой изнеженной женщины, привыкшей к комфорту и роскоши. Однако миледи шла быстро и решительно, почти таща за собой свою спутницу, словно одержимая дьявольской силой, не знающей пощады. Во мраке ночи со всех сторон слышался вой ветра, носившегося над холмами и словно специально избравшего целью своих бессчетных атак беззащитных одиноких женщин. Они спустились с холма, на котором высился Маунт-Станнинг, прошли немного по низинке и начали подниматься на следующий холм, с западной стороны которого, в защищенной от ветров долине, располагалась старинная усадьба Одли-Корт; холм, казалось, загораживал ее не только от ветров, но и ото всех треволнений и суетных мирских забот.

На вершине второго холма миледи остановилась, чтобы перевести дыхание, она прижала руку к груди, надеясь унять бешеный стук сердца. До усадьбы оставалось еще не меньше трех четвертей мили, а они провели в пути уже целый час.

Леди Одли стояла лицом к Одли-Корт. Фиби, остановившаяся поодаль, была страшно рада этой короткой передышке, ибо очень устала; она оглянулась назад, туда, где во мраке лежало убогое жилище, теперь являвшееся причиной ее повседневных забот и постоянных тревог. И вдруг испустила пронзительный крик ужаса, судорожно вцепившись в плащ леди Одли.

В сумрачном ночном небе разгоралось яркое зарево.

– Миледи, миледи, – выкрикивала Фиби, показывая пальцем в ту сторону, – вы видите?!

– Да, дитя мое, вижу, – отвечала леди Одли, тщетно пытаясь отцепить от своего плаща пальцы Фиби. – Ну и что это такое?

– Это же пожар, миледи! Пожар!

– Да? Действительно, похоже. Судя по всему, в Брентвуде. Отпусти же меня, Фиби, нас это совершенно не касается.

– Да нет же, миледи, это не в Брентвуде, это гораздо ближе! Это у нас, в Маунт-Станнинг!

Леди Одли промолчала. Ее била дрожь – ветер распахнул на ней плащ, и ее хрупкая фигурка оказалась в его власти.

– Это в Маунт-Станнинг, миледи, – продолжала кричать Фиби Маркс. – Это наша таверна горит! Я точно знаю! Я как раз нынче вспоминала о пожаре, и мне все время было как-то не по себе – я уверена была, что когда-нибудь это непременно случится. Мне, в общем-то, на эту старую развалину наплевать, но ведь там живые люди! – Она зарыдала. – Там же Люк! А он настолько пьян, что вряд ли сумеет выбраться без посторонней помощи, а ведь мистер Одли уже спит…

И тут Фиби Маркс внезапно замолкла и упала на колени, умоляюще протягивая судорожно сжатые руки к миледи.

– О Господи! – вскричала она. – Миледи! Скажите же, что это неправда, скажите же! Это так страшно, слишком страшно, чтобы…

– О чем ты, Фиби?

– Я подумала… Это ужасно… Ужасно, миледи!

– Что ты хочешь этим сказать? – вдруг с неожиданной яростью накинулась на нее леди Одли.

– Господи, спаси меня и помилуй, если я ошиблась! – судорожно всхлипнула Фиби, по-прежнему стоя на коленях. – Господи, пусть я ошибусь! Зачем вам понадобилось сегодня идти в «Замок», миледи? Почему вы так упорно хотели пойти со мной, хотя я вас всячески отговаривала? Ведь вы ненавидите и мистера Одли, и Люка! Но вы точно знали, что сегодня они будут под одной крышей, верно? Ох, ради бога, скажите, что я ошибаюсь, скажите, что это все не так, скажите же! Потому что я уверена – как в том, что у меня небо над головой! – что вы отправились туда сегодня только затем, чтобы устроить пожар! Скажите, что это не так, скажите же, что я ошибаюсь, скажите, миледи! Скажите же!

– Ничего я тебе не скажу. Ты, видно, с ума сошла! – холодно и жестко отвечала леди Одли. – Встань, дура несчастная! Неужели твой муж – такое бесценное сокровище, что стоит из-за него стенать, рыдать и рвать на себе волосы? И кто для тебя этот Роберт Одли, что ты бьешься на земле, как умалишенная, почему-то решив, что он в опасности? С чего ты взяла, что пожар именно в Маунт-Станнинг? Увидела красные отсветы в темном небе и сразу испугалась, что горит именно твоя жалкая лачуга, словно нет на свете других домов, которые тоже могут загореться! Пожар может быть в Брентвуде или еще дальше – в Ромфорде, а может, даже в восточных кварталах Лондона. Вставай, сумасшедшая, ступай назад и получше присматривай за своим добром и за своим мужем тоже, да и о постояльце не забудь. Ну же, ступай домой! Мне ты больше не нужна.

– О миледи, простите меня! – еще горше зарыдала Фиби. – Говорите все, что угодно, обзывайте меня любыми словами – я была к вам так несправедлива! Мне теперь все равно! Ругайте меня, бейте – мне все равно! Я так ошиблась!

– Ступай домой и своими глазами убедись во всем, – отвечала леди Одли. – Говорю же, ты мне больше не нужна.

И она пошла дальше, оставив Фиби Маркс, которая все еще стояла на коленях посреди замерзшей проселочной дороги, не в силах сдвинуться с места от ужаса и тревоги. А миледи направлялась к своему дому, где мирно спал сэр Майкл, не глядя назад, а в темном небе все ярче полыхали красные отсветы, за которыми еще гуще смыкался мрак.