За те два месяца, что прошли с веселых рождественских праздников, трещина в отношениях между леди Одли и ее падчерицей еще расширилась. Открытой вражды, впрочем, между женщинами не было, скорее нечто вроде вооруженного нейтралитета, который время от времени нарушался мелкими стычками и словесными перепалками. К сожалению, приходится признать, что хотя Алисия и предпочла бы этому плохому миру добрую ссору или даже настоящую войну, но с миледи было не так-то легко поссориться. У нее всегда находился мягкий ответ, способный погасить любую вспышку гнева. Она лишь очаровательно улыбалась в ответ на сердитые выходки падчерицы и беззлобно посмеивалась над ее дурным характером. Может быть, если бы она вела себя менее дружелюбно и более походила в этом отношении на Алисию, обе дамы вполне удовлетворились бы какой-нибудь одной ужасной ссорой, после чего между ними навсегда установились бы вполне дружеские отношения. Однако Люси Одли к открытым военным действиям вкуса не имела и продолжала копить раздражение, лишь очень редко проявляя его внешне, да и то лишь небольшими порциями, пока трещина между нею и Алисией, расширяясь день ото дня, не превратилась в настоящую пропасть, непреодолимую для любого посланца с оливковой ветвью в руках. Там, где нет открытой войны, невозможно и примирение. Лишь после доброй битвы, когда с обеих сторон развеваются стяги и гремят пушки, можно думать о мирных переговорах и добросердечных рукопожатиях. Весьма вероятно, нынешний прочный союз между Францией и Англией обязан своим возникновением именно памяти о былых победах и поражениях. Мы так долго ненавидели друг друга, воевали и всячески «выясняли отношения», что теперь вполне можем себе позволить упасть друг другу в объятия и поклясться в вечной дружбе. Надо надеяться, что, когда янки устанут наконец бить своих южных соседей и получать от них соответствующие удары, хвастливый Джонатан все же падет на грудь своему усатому брату, готовый все простить и сам вполне прощенный.

Алисия Одли и ее прелестная мачеха имели в своем распоряжении вполне достаточно пространства, ибо старый дом был просто огромен, чтобы со всеми удобствами предаваться своему недовольству друг другом. У миледи, как нам уже известно, были отдельные апартаменты – роскошно убранные комнаты, на редкость комфортабельные и элегантные. У Алисии же комнаты находились в противоположном крыле дома. Кроме того, ее досуг скрашивала любимая кобыла, любимый ньюфаундленд и отличные рисовальные принадлежности, так что она была более или менее счастлива. Конечно, она была счастлива не вполне, поскольку вряд ли это возможно – чувствовать себя легко и свободно в чрезвычайно напряженной с некоторых пор атмосфере ее родного дома. Сэр Майкл явно переменился – милый и добрый папочка, которым Алисия прежде попросту помыкала, безраздельно владея им с безграничной уверенностью избалованного ребенка, ныне завел себе иную властительницу, так сказать, новую королеву. Власть миледи в доме понемногу становилась все более и более ощутимой, и Алисия видела, как отца потихоньку переманивают на противоположную сторону пропасти, разделявшую ныне ее и леди Одли, и как теперь он уже оттуда холодно и равнодушно взирает на свое единственное дитя, оставшееся на другом берегу.

Алисия понимала, что отец для нее почти потерян. Сияющие улыбки миледи, ее нежные речи, томные взоры и очаровательное изящество сделали свое дело: сэр Майкл был совершенно околдован и теперь смотрел на собственную дочь как на капризное и взбалмошное создание, которое намеренно стремится досадить его милой и любимой жене.

Бедная Алисия! Видя все это, она несла свалившееся на нее бремя с удивительным для нее терпением и, можно сказать, из последних сил. Это было непросто – ей, красивой сероглазой наследнице богатого имения, и сейчас распоряжавшейся огромным количеством горничных и слуг, лошадей и собак, чувствовать себя в этом мире совершенно одинокой и не иметь ни одного настоящего друга, которому она могла бы излить свои горести.

«Вот если бы наш Роберт хоть на что-нибудь годился, – думала мисс Алисия, – я бы хоть ему могла рассказать, как я несчастна. Но я с тем же успехом могу рассказывать об этом лохматому Цезарю, а от собственного кузена мне никогда не дождаться даже простого сочувствия».

Сэр Майкл Одли, послушавшись своей прелестной жены, рано отправился спать, в самом начале десятого. Спальня баронета в этот промозглый мартовский вечер являла собой, вероятно, самое уютное убежище для любого нездорового человека в такую погоду. Темно-зеленые бархатные занавеси на окнах и у постели были плотно задернуты. В большом камине ярко пылали дрова. На премилом столике для чтения в изголовье кровати уже горела лампа и лежала пачка журналов и газет, приготовленных заботливыми руками миледи.

Леди Одли еще минут десять посидела у постели мужа, с прежней серьезностью обсуждая с ним все то же – внезапное безумие Роберта. Потом она пожелала сэру Майклу спокойной ночи, приспустила зеленый шелковый абажур, чтобы свет лампы не резал ему глаза, и сказала:

– Я вас покидаю, мой дорогой. Если сможете сразу уснуть, тем лучше. Если хотите еще почитать – газеты и книги рядом. Я оставлю двери между нашими комнатами открытыми, так что если вам что-то понадобится, позовите меня, я услышу.

И леди Одли прошла через гардеробную в свой элегантный будуар, который, как уже говорилось, был убран с утонченной роскошью. Пианино миледи стояло открытым, на нем были небрежно разбросаны ноты и художественные альбомы в роскошных переплетах, которыми восхитился бы любой поклонник изящных искусств. Мольберт стоял у окна – еще одно немое свидетельство талантов леди Одли; на мольберте был акварельный набросок усадьбы и сада. Волшебные, подобные одеяниям феи платья и шали, украшенные богатой вышивкой, великолепными кружевами, шелками всех цветов радуги и нежнейших оттенков шерстяной пряжей – все, как всегда, было раскидано по всему будуару; а бесчисленные зеркала, хитроумно установленные художником-декоратором под разными углами друг к другу, многократно повторяли облик миледи, и в нем как бы сосредоточивалась истинная красота, обитавшая в этой комнате.

Леди Одли уселась на низенький стульчик возле камина, не обращая внимания на все это сияние, блеск, разноцветье и роскошь: ей надо было подумать.

Если бы великий художник Холман Хант заглянул сейчас в ее прелестный будуар, я думаю, эта картина навсегда запечатлелась бы в его памяти и потом была бы не раз воспроизведена в каком-нибудь очередном портрете к вящей славе братства прерафаэлитов. Миледи, полуоткинувшаяся на спинку стульчика, опустила локоть на колено и подперла щеку ладонью; богатые одежды, падавшие тяжелыми складками, подчеркивали изящество ее фигуры; яркие отблески пламени в камине обволакивали ее светящимся ореолом, в котором вспыхивали порой ее золотистые волосы. Прелестная сама по себе, она выглядела еще прелестнее и очаровательнее в этом великолепном окружении, которое еще более подчеркивало ее красоту. Кубки из золота и слоновой кости; чеканка работы Бенвенуто Челлини; шкафчики в стиле Буль, полные фарфора с монограммами королевы Марии-Антуанетты на фоне розовых бутонов и двойных узлов – этого известного символа вечной любви, а также всяких птичек и бабочек, амурчиков и пастушек, богинь, куртуазных кавалеров, деревенских домиков и молочниц; статуэтки паросского мрамора и матовая, неглазированная посуда; позолоченные корзинки, полные тепличных цветов; филигранной работы индийские шкатулки; хрупкие чайные чашечки бирюзового фарфора, украшенные миниатюрными медальонами с портретами Людовика XIV и Людовика XV, Луизы де Лавальер и Жанны Дюбарри; небольшие картины кабинетного размера, позолоченные зеркала, блестящий атлас и прозрачные кружева – все, что только можно купить, все, на что способно искусство украшения жилища, все это было собрано здесь, в этом тихом уголке для его прелестной обитательницы, которая сидела сейчас, прислушиваясь к завыванию ветра и шелесту плюща за окном и глядя на красные угли в камине.

Вероятно, я выглядела бы ужасно несовременной проповедницей избитых и давно опостылевших истин, если бы, воспользовавшись возможностью, стала осуждать красоту и искусство только потому, что леди Одли казалась куда более омерзительной в этих богатых и элегантных апартаментах, чем какая-нибудь злая полуголодная швея в своей убогой чердачной каморке. Да, леди Одли была поистине отвратительным, ущербным созданием, и ущербности этой не могли достичь своим облагораживающим влиянием богатство, роскошь и высокое искусство; однако подлость ее была столь необычного свойства, что я не нахожу возможности привести хотя бы один факт из ее убогого прошлого, который мог бы служить аргументом в пользу очищающего воздействия бедности и лишений и против богатства и изобилия. Ни чеканные работы Челлини, ни севрский фарфор не могли принести этой женщине счастья, ибо она не способна была подпасть под влияние прекрасного. Она так давно и так тяжко согрешила, что радость и удовольствие, которые мы получаем от созерцания произведений искусства и чистой красоты, то есть удовольствия безгрешные, невинные, были ей уже совершенно недоступны. Еще каких-то лет шесть-семь назад она была бы безумно счастлива, став обладательницей этой маленькой пещеры Аладдина; однако теперь она вышла за пределы круга безмятежных любителей прекрасного и слишком далеко забралась в безлюдные лабиринты предательства и измены, ужаса и преступлений, так что сокровища, собранные здесь, не приносили ей никакой радости и почти никакого удовольствия, кроме одного: видеть все это у своих ног и иметь возможность топтать и уничтожать любую из этих вещей в порыве жестокого отчаяния.

На свете осталось совсем немного вещей, которые действительно могли бы доставить ей радость – но радость чудовищную. Если бы, к примеру, Роберт Одли, ее безжалостный враг, ее неутомимый преследователь, лежал сейчас в соседней комнате мертвым, она была бы вне себя от счастья.

Какие радости, какие удовольствия оставались еще для Лукрекции Борджиа или Екатерины Медичи после того, как они преступили границу, отделявшую безгрешную невинность от тяжкой вины; когда, пропащие, обреченные, навсегда оказались заперты по ту сторону этой ужасной границы, одинокие и всеми покинутые? Разве что радость страшного мщения или изощренного предательства – вот и все, что оставалось этим отвратительным и несчастным женщинам. С какой, должно быть, надменной горечью они взирали на проявления легкомысленного тщеславия, на мелкие прегрешения и пустяковые измены обычных грешников! Может быть, они даже испытывали тайную гордость из-за чудовищного величия своих преступлений, благодаря которым оказались в числе «адской элиты» и стали самыми известными из всех грешных созданий на земле…

Устремив взгляд своих ясных синих глаз на ревущее пламя и краснеющие угли, миледи сидела молча, глубоко задумавшись, и размышляла о вещах, очень далеких от той страшной молчаливой схватки, которую она вела с неумолимым противником. Она, весьма возможно, думала сейчас о давно миновавших годах детства, о невинных шалостях и ребяческом эгоизме, а может быть – о легкомысленных и мелких женских грешках, которые вовсе не способны были обременить ее совесть. Или же, погрузившись мыслями в прошлое, она вспоминала тот день, когда впервые взглянула в зеркало и обнаружила, что красива; когда, к несчастью своему, впервые начала воспринимать свою красоту как некую божественную вседозволенность, как драгоценную собственность, которая способна была искупить все ее недостатки и прегрешения. Вспоминала ли она тот день, когда красота, этот чудный дар природы, впервые подсказала ей, что надо быть эгоистичной и жестокой, безразличной к радостям и горестям других, бессердечной и капризной, жадно воспринимающей восхищение других, требовательной до тирании – той самой тирании хорошенькой женщины, что хуже любой другой? Может быть, она уже проследила путь от всех грехов своей последующей жизни именно к этому, истинному их источнику? Может быть, уже открыла тайну его отравленных глубин – преувеличенной самооценки и восхищения собственной красотой? Но раз уж мыслями своими она забрела так далеко в прошлое, то непременно должна была с раскаянием, горечью и отчаянием вспомнить тот день, когда впервые три главные страсти, три демона стали владыками ее жизни – Тщеславие, Эгоизм и Амбиция. И, соединив свою власть над нею, они заявили: «Эта женщина – наша рабыня, и мы должны зорко следить, чтобы она никогда не свернула с начертанного нами пути!»

Какими мелкими, наверное, казались теперь миледи ее первые подлости, совершенные в ранней юности! Какое жалкое тщеславие, какая убогая жестокость! Торжество над школьной подругой в виде флирта с ее возлюбленным, очарованным, как то и было предопределено свыше (как ей казалось), ее ярко-синими глазами и светлым золотом вьющихся прелестных волос… Но как же широка стала со временем узенькая тропинка греха, превратившись в проторенный путь, и как быстро продвигалась она вперед по этому проторенному пути!

Миледи глубоко запустила пальцы в свои густые светлые волосы, точно хотела вырвать их из головы вместе с этими мыслями. Но даже и в этот момент немого отчаяния, ощущение собственного превосходства вновь придало ей уверенности, и она, отпустив свои несчастные кудри, помогла им вновь принять вид золотистого ореола, окружавшего ее прелестную головку.

«В далекой юности я, надо сказать, была вовсе не такой уж плохой, – думалось ей. – Мне просто не хватало опыта и ума. Тогда еще я никому не причиняла вреда – по крайней мере, сознательно. Интересно, была ли я изначально по-настоящему злой? Ведь все мои дурные деяния – результат скорее некоего импульса, безумного порыва, но отнюдь не тщательно разработанного плана. Я вовсе не похожа на тех женщин, о которых я много раз читала, они ночь за ночью, без сна, во мраке и безмолвии, лелеют свои страшные планы, тщательно обдумывая каждую деталь будущего преступления. Интересно, а они когда-нибудь страдали, эти женщины? Они хоть когда-нибудь страдали по-настоящему?..»

Мысли ее путались. Она вдруг вскочила, надменным и гордым жестом оправив одежду, и в глазах ее блеснуло какое-то адское пламя – то были вовсе не отблески огня, горевшего в камине.

– Итак, вы сошли с ума, мистер Одли! – вслух произнесла она. – Вы сошли с ума, и все ваши выдумки – это лишь выдумки безумца! О, уж я-то знаю, что такое безумие! Я знаю все его признаки и симптомы, и я утверждаю, что вы, Роберт Одли, – сумасшедший!

Она приложила ладонь ко лбу, словно вспомнив о чем-то, что смущало ее и странным образом сбивало с толку; было очевидно, что, думая об этом, она с трудом сохраняла спокойствие.

– Осмелюсь ли я бросить ему вызов? – пробормотала она. – Смогу ли? Да и остановится ли он – ведь он уже так далеко зашел в своих расследованиях? Остановит ли его страх передо мной? Ведь даже мысль о том, как будет страдать его любимый дядя, его не остановила!.. Да и может ли вообще что-то остановить его? Разве только смерть?..

Последнее слово она произнесла шепотом. Потом наклонилась вперед, сверкая глазами и словно снова шепча это слово – «смерть», посмотрела прямо в пламя камина невидящим взором и рухнула в кресло.

– Нет, составить настоящий заговор мне не по силам! – прошептала она. – То ли я недостаточно умна, то ли – недостаточно испорчена, то ли – недостаточно смела… Вот если бы мне повстречался этот Роберт Одли один в саду, как…

Тут вдруг она услышала осторожный стук в дверь и резко вскочила. Потом взяла себя в руки, быстро отошла к низкому креслу, стоявшему у камина, бросилась в него, откинула свою прелестную головку на мягкую спинку кресла и взяла со столика книгу.

Какими бы незначительными ни выглядели эти ее метания по комнате, они говорили сами за себя: миледи испытывала вечный страх, фатальную необходимость все время что-то скрывать и прятать, и от этого ум и душа ее постоянно страдали невыносимо.

Впрочем, эти метания по комнате и перемены позы говорили и еще об одном: миледи была вынуждена сделаться отменной актрисой – впрочем, исключительно в силу необходимости, продиктованной избранным ею жизненным путем.

В дверь снова осторожно постучали.

– Да входите же! – крикнула леди Одли самым своим приветливым тоном.

Дверь отворилась совершенно бесшумно, что отличает хорошо воспитанную прислугу, и в комнату вошла весьма просто одетая молодая женщина, в складках одежды которой еще таился холодный мартовский ветер. Она остановилась на пороге, ожидая разрешения нарушить покой хозяйки.

Этой бледной молодой женщиной была Фиби Маркс, жена хозяина таверны в Маунт-Станнинг.

– Прошу прощения, миледи, за позднее вторжение, – произнесла она учтиво, – но я подумала, что могу подняться наверх и не докладывая слугам?

– Да-да, Фиби, конечно. Сними капор. Ты совсем замерзла, иди сюда и присядь к огню.

Леди Одли указала на тот низенький стульчик, где сама сидела всего несколько мгновений назад. Фиби раньше частенько сиживала на нем, будучи горничной и главной компаньонкой миледи и слушая рассказы своей госпожи о былых днях.

– Садись вот здесь, Фиби, – повторила леди Одли. – И давай поговорим. Я очень рада, что ты заглянула ко мне именно сегодня. Мне было ужасно одиноко в этом старом доме!

Миледи вздрогнула и оглядела роскошный будуар таким взглядом, словно севрский фарфор и бронза, Буль и позолоченные украшения были лишь жалкими остатками обстановки некогда роскошного, а ныне рухнувшего замка. Тоскливые мысли, что одолевали ее, невольно оставляли мрачный отпечаток на всем, что ее окружало, и все вокруг казалось ей столь же неприглядным, как и тьма, царившая в ее душе. Она сказала истинную правду: она действительно была очень рада видеть свою бывшую горничную именно сегодня. В минуты, когда страх и мучительная тайна переполняли ее душу, миледи, натура живая и легкомысленная, стремилась к любому, пусть даже такому ненадежному, как Фиби Маркс, убежищу. Эти две женщины были похожи не только внешне: Фиби была не менее эгоистичной, холодной и жестокой, заботившейся исключительно о собственном благополучии; она обожала роскошь и вечно злилась на свою судьбу. Миледи же, не любившая свою падчерицу за искренность, смелость, великодушие и доброту, предпочла ей именно эту бледную, ничем не примечательную особу, свою бывшую горничную.

Фиби Маркс, повиновавшись леди Одли, сняла капор и уселась на стульчик у ее ног. Она была аккуратно причесана, словно ей были нипочем мартовские ветры, а скромное коричневое платье с белым полотняным воротничком имело такой вид, словно она только что закончила утренний туалет.

– Надеюсь, сэру Майклу уже лучше, миледи? – спросила Фиби.

– Да, Фиби, гораздо лучше. Он уснул. Ты можешь закрыть дверь. – И леди Одли махнула рукой в сторону двери, соединявшей ее будуар с комнатой сэра Майкла.

Фиби выполнила это поручение и вернулась к камину.

– Ах, как я несчастна, Фиби! – воскликнула миледи. – Просто не знаю, как мне пережить все это!

– Это связано с вашей тайной? – полушепотом спросила миссис Маркс.

Однако леди Одли словно не слышала вопроса и продолжала жаловаться. Она была рада наконец излить свои горести хоть кому-то – слишком долго ей пришлось страдать от страхов и опасений в полном одиночестве.

– Меня жестоко преследуют и всячески пытаются унизить, Фиби, – говорила она. – Меня прямо-таки терзает один человек, которому я сама никогда зла не причиняла. Я просто не знаю, как мне избавиться от его преследований, я…

Она умолкла, глядя в огонь остановившимся взором и снова углубившись в мрачные дебри своих мыслей; она то выныривала на поверхность из бушующего в ее душе моря хаоса и страха, то вновь погружалась в его глубины, но никак не могла сосредоточиться на чем-то конкретном.

Фиби Маркс внимательно наблюдала за выражением лица миледи; из ее блеклых глаз лишь тогда исчезло настороженное выражение, когда она встретилась взглядом с растерянными глазами своей бывшей хозяйки.

– Мне кажется, я знаю, о ком вы говорите, миледи, – заговорила она, дождавшись паузы в словоизлияниях леди Одли, – и кто тот человек, что так жестоко мучает вас.

– Ну конечно! – горько воскликнула миледи. – Все посвящены в мои тайны! И ты, разумеется, тоже все об этом знаешь!

– Этот человек – джентльмен, не так ли?

– Да.

– Тот самый, что останавливался в нашей таверне два месяца назад, когда я предупредила вас…

– Да-да, – нетерпеливо подтвердила миледи.

– Так я и думала. Этот джентльмен сегодня снова заночевал у нас, миледи.

Леди Одли так и подскочила в кресле, словно в порыве ярости готова на любой отчаянный поступок. Однако быстро взяла себя в руки и вновь опустилась на мягкие подушки, лишь вздохнув раздраженно и устало. Как могла она противостоять собственной судьбе, несчастная, слабая женщина? Что еще оставалось ей, кроме бегства? Да, бежать, подобно загнанному, преследуемому собаками зайцу, которого охотники вот-вот настигнут и прикончат!..

– Так он сейчас в «Замке»? – воскликнула миледи. – Да, можно было и догадаться. Он специально отправился туда, чтобы вызнать у твоего мужа мои тайны. Дура! – выкрикнула она вдруг, в гневе и ярости поворачиваясь к Фиби Маркс. – Ты что, меня погубить решила? Как ты могла оставить их там вдвоем?

Фиби жалобно посмотрела на нее, прижав ладони к груди.

– Я ушла оттуда не по собственной воле, миледи, – отвечала она. – Уж мне-то меньше всего хотелось уходить из дому на ночь глядя! Но он меня сюда послал!

– Кто тебя послал?

– Люк, миледи. Вы не представляете, как он бывает груб со мной, стоит мне ему хоть в чем-то капельку возразить!

– И зачем он тебя сюда послал?

Леди Одли так злобно глядела на нее, что Фиби опустила ресницы и несколько минут опасливо молчала, прежде чем ответить.

– Правда, миледи, – наконец выдавила она, – я идти не хотела… И я сказала Люку, что это нехорошо с нашей стороны все время вам надоедать, просить у вас то одно, то другое, не давать вам ни одного месяца прожить спокойно… но он… он только наорал на меня и чуть не спустил с лестницы… Да он просто прогнал меня из дому и заставил идти к вам.

– Вот-вот, – нетерпеливо вскричала леди Одли, – я так и думала! Но зачем все-таки он тебя сюда послал?

– Так вы и сами знаете, миледи, – неохотно отвечала Фиби. – Люк очень вспыльчивый, я никак не могу заставить его вести себя тихо и спокойно. К тому же он выпить любит, а уж когда он пьет с этими вонючими фермерами – а он выпивает куда больше, чем они! – так и совсем плохо соображает насчет денег. Если бы не я, мы бы уже давно разорились. Да как я ни старайся, а этого все равно не избежать, видно. Вы ведь помните, миледи, вы сами давали мне деньги в прошлый раз, чтобы оплатить счет за поставку пива…

– Еще бы, отлично помню! – отвечала леди Одли с горьким смешком. – Ведь мне самой эти деньги были нужны, чтоб заплатить по счетам!

– Да, я знаю, миледи, я знаю! И мне было так трудно выпрашивать у вас в тот раз деньги – мы ведь и так уже много получили… Но счет за пиво – это еще не самое худшее. Ведь Люк тогда не сказал мне, что так и не заплатил за аренду, хотя должен был оплатить все еще до Рождества; он и сейчас не выплатил ни копейки… И вот сегодня к нам явился судебный исполнитель… Таверна пойдет с молотка, если вы, миледи…

– Значит, я должна заплатить за эту аренду? – закончила за нее леди Одли. – Можно было давно догадаться, к чему ты ведешь!

– Нет, правда, миледи, – рыдая, выговорила Фиби Маркс, – я бы ни за что не стала просить у вас, но он заставил меня…

– Ну конечно! – горько и мрачно обронила миледи. – Он заставил тебя! И будет заставлять всякий раз, когда ему потребуются деньги! И вы с ним будете продолжать пить мою кровь, пока я жива или хотя бы пока у меня есть деньги. А что, если мой кошелек опустеет и кредит будет исчерпан? Полагаю, тогда вы с мужем готовы будете продать меня первому встречному – кто больше заплатит! Да знаешь ли ты, Фиби, что мне пришлось уже наполовину опустошить свою шкатулку, чтобы удовлетворить твои запросы? Да знаешь ли ты, что те деньги, которые выдает мне сэр Майкл на карманные расходы – а ведь я считала их целым состоянием, когда выходила за него замуж, – использованы уже на полгода вперед! И все это – из-за вас! Как же мне теперь умиротворить вас с Люком? Продать шкафчик Марии-Антуанетты? Или фарфор маркизы Помпадур? Позолоченные часы работы Бенсона и Лероя или обитые гобеленами стулья и оттоманку? Где мне взять денег, чтобы заплатить по вашим счетам в следующий раз?

– Ох, миледи! – жалобно воскликнула Фиби. – Не будьте так жестоки ко мне! Вы же знаете, я вовсе не имела намерения мучить вас!

– Не желаю я ничего знать! – отрезала леди Одли. – Ах, как я несчастна! Дай же мне подумать, Фиби, – и она резким жестом велела Фиби замолчать. – Дай подумать, что тут вообще можно сделать.

Она закрыла лицо ладонями, так стиснув виски тонкими пальцами, словно это могло помочь напряженной работе ее мозга.

– Роберт Одли сейчас один на один с твоим мужем, – медленно произнесла она, словно разговаривая сама с собой. – Да, там еще судебный исполнитель, он ведь тоже остановился у вас в доме… А твой муж, я полагаю, уже изрядно выпил… Я знаю, что пьяный он удивительно упрям и легко впадает в бешенство. Если я откажусь дать вам эти деньги, то трудно представить, какова будет его безумная ярость… Стало быть, делать нечего – придется платить!

– Но если вы действительно решите заплатить ему, миледи, – Фиби говорила очень искренне, – то, я надеюсь, сумеете наконец втолковать Люку, что это в последний раз?

– Почему ты меня об этом просишь? – удивилась леди Одли, положив руки на колени и внимательно глядя на миссис Маркс.

– Потому что я хочу заставить его уехать из Маунт-Станнинг.

– Но с какой стати?

– Ох, по многим причинам, миледи, – отвечала Фиби. – Он не годится в трактирщики – хозяин из него скверный. Я этого не понимала, когда выходила за него, а то бы уже тогда заставила его передумать и заняться обычным фермерством. Правда, я вовсе не уверена, что мне удалось бы его отговорить, вы же знаете, миледи, какой он упрямый! Но все равно, это дело ему не подходит. Еще не успеет стемнеть, а он уже пьян в стельку, а когда он пьян, то совершенно собой не владеет и сам не знает, что делает. Мы уже два или три раза чуть с ним не вляпались!

– Чуть не вляпались! – повторила леди Одли. – Что ты имеешь в виду?

– Да пожар, миледи! Уж больно он пьяный-то неосторожен!

– Вот как? – спросила миледи с неожиданной заинтересованностью. Даже немного странноватой с ее стороны: ведь сейчас она была слишком поглощена собственными эгоистическими переживаниями и неприятностями, чтобы проявлять столь искренний интерес к опасности, которой подвергается дом ее бывшей горничной.

– Вы же сами знаете, миледи, какой у нас старый дом, везде сквозняки, балки подгнили, ставни болтаются… Да чего там – Челмсфордская страховая компания даже отказалась выдать нам на него страховой полис. Они говорят, что ежели такой дом загорится да еще в ветреную ночь, так от него в один миг ничего не останется. Ну, Люк-то об этом знает, да и бывший хозяин не раз нас предупреждал, он и сейчас все время нас предупреждает, он ведь живет как раз напротив. Да только когда Люк под мухой, он сам не соображает, что делает. Вот всего неделю назад, например, оставил горящую свечу в сарае, так огонь уже успел добраться до одной из балок, когда я заметила – я как раз на задний двор вышла. Мы бы уже сгорели дотла, если б не я. И это уже третий случай за те полгода, что мы там живем. Ничего удивительного, что я так боюсь, миледи, вы бы на моем месте тоже боялись.

Миледи не ответила, она явно думала о другом. Ей не было дела до всех этих подробностей, ее вовсе не волновали заботы бывшей служанки. У нее хватало собственных проблем и страхов.

А потому она и молчала, едва слушая жалостный рассказ бедняжки Фиби. Лишь через несколько минут после того, как бывшая горничная наконец умолкла, миледи начала осознавать сказанное. Так, впрочем, бывает нередко с не слишком внимательными слушателями.

– Сгорели бы дотла… – проговорила она задумчиво. – Что ж, для меня было бы отличным выходом, если бы твой драгоценный муженек сегодня же ночью сгорел вместе с домом дотла!

Она уже представляла себе впечатляющую картину пожара. Пылающие деревянные стены, рухнувшая внутрь крыша, огромные языки пламени и снопы искр, поднимающиеся высоко в холодное ночное небо…

Миледи устало вздохнула, словно пытаясь освободиться от навязчивого видения. Ей станет не намного легче, если один, и не слишком сильный, ее враг замолкнет навеки. У нее был другой, гораздо более опасный противник – такого нельзя подкупить, от такого невозможно отделаться, хоть она и богата, как королева.

– Я дам тебе денег, чтобы откупиться от этого судебного исполнителя, Фиби, – сказала, помолчав, леди Одли. – Я отдам тебе все, что у меня сейчас есть, до последнего соверена. Только что проку? Ты же знаешь не хуже меня, что я и в следующий раз не могу отказать вам с мужем.

Леди Одли встала и взяла со столика лампу.

– Деньги у меня в гардеробной, – сказала она. – Сейчас я их принесу.

– О, миледи! – вдруг воскликнула Фиби. – Я совсем забыла! Я была так расстроена своими неприятностями, что совсем забыла передать вам!

– Передать? Что же?

– Письмо, которое он мне дал, чтобы передать вам, когда я уже выходила из дому.

– Письмо? И кто это «он»?

– Мистер Одли, миледи. Он слышал, что я собираюсь к вам, и попросил меня передать вам это письмо.

Леди Одли поставила лампу обратно на столик и протянула руку, чтобы взять письмо. Фиби Маркс не могла не заметить, что маленькая, унизанная драгоценностями ручка миледи дрожит как осенний лист.

– Давай же, давай его сюда! – вскричала леди Одли. – Посмотрим, что еще ему угодно мне сообщить!

Она почти вырвала письмо из рук Фиби, вся дрожа от ярости. Конверт она небрежно разорвала и тут же отбросила в сторону, у нее едва хватило терпения развернуть вложенный внутрь лист бумаги.

Письмо было кратким.

«Если миссис Толбойз действительно осталась жива в день своей предполагаемой смерти, указанный в газетном сообщении и на надгробье в Вентноре, и если ныне она действительно проживает в обличье некоей достойной леди, которую автор данного письма подозревает в совершенном преступлении, будет нетрудно найти желающих ее опознать. Миссис Баркам, домовладелица из Уитернси, несомненно, согласится пролить некоторый свет на эту запутанную историю и либо рассеет все подозрения, либо подтвердит их.

Роберт Одли.

3 марта 1859 года, Маунт-Станнинг».

Миледи судорожно смяла письмо и швырнула его в огонь.

– Если бы он сейчас оказался здесь, – прошептала она каким-то свистящим шепотом, словно разговаривая сама с собой, – клянусь, я бы убила его без промедленья! Да-да, я бы убила его!

Она схватила лампу и бросилась в соседнюю комнату, захлопнув за собой дверь. Она не могла позволить кому-то еще видеть ее лицо в минуту нового страшного потрясения. В сущности, сейчас ей была противна даже она сама.