Леди Одли немедленно прошла в библиотеку, уютную комнату, обшитую дубовыми панелями, где сэр Майкл любил читать, писать письма или решать хозяйственные проблемы со своим управляющим, выходцем из местных крестьян, наполовину фермером, наполовину юристом, арендовавшим к тому же небольшую ферму в нескольких милях от Одли-Корт.

Баронет сидел во вместительном мягком кресле возле камина. Языки пламени над угольями вспыхивали и опадали, бросая блики на полированные поверхности книжных шкафов из мореного дуба и алые с золотом переплеты книг, порой высвечивая шлем мраморной Афины Паллады или же бюст сэра Роберта Пиля.

Лампу на столике еще не зажигали, и сэр Майкл сидел, освещенный лишь пламенем камина, ожидая прихода жены.

Я не в силах описать всю чистоту его искренней любви – невозможно выразить словами эту привязанность, столь же нежную, как привязанность матери к своему первенцу, и столь же мужественную и рыцарственную, как чувства Байярда к его возлюбленной.

Сэр Майкл как раз думал о своей возлюбленной, когда дверь распахнулась и в дверях библиотеки показалась ее тоненькая грациозная фигурка.

– Что случилось, дорогая? – воскликнул баронет, когда миледи, затворив дверь, подбежала к его креслу. – Я жду вас уже час. Где это вы пропадали и что вас так задержало?

Миледи, оставаясь в тени, несколько мгновений молчала, потом ответила:

– Я ездила в Челмсфорд за покупками, а потом…

Она заколебалась, перебирая тонкими белыми пальчиками ленты своего капора и явно испытывая некоторое замешательство.

– И что же потом, моя милая? – спросил баронет. – Что вы делали потом, вернувшись из Челмсфорда? Я слышал, коляска подъехала к дому по крайней мере час назад. Это ведь вы приехали, правда?

– Да, я вернулась домой час назад, – отвечала миледи по-прежнему смущенно.

– И что же вы делали после того, как вернулись?

В голосе сэра Майкла звучал легкий упрек. Присутствие жены всегда воспринималось им как луч солнца, и, хотя он, конечно же, не мог приковать ее к себе, его всегда огорчала мысль, что она может сознательно желать оставаться вдалеке от него, развлекаясь каким-нибудь ребяческим флиртом или пустой болтовней.

– Так что же вы делали после того, как вернулись, моя милая? – повторил он. – Что задержало вас так надолго?

– Я разговаривала… с… с мистером Робертом Одли.

Она продолжала теребить ленты своего капора и отвечала мужу как бы с трудом.

– С Робертом! – воскликнул сэр Майкл. – Разве Роберт здесь?

– Он был здесь некоторое время назад.

– Но он, наверное, и сейчас еще здесь, я полагаю?

– Нет, он уже уехал.

– Уехал! – воскликнул сэр Майкл. – Что это значит, дорогая?

– Это значит, что ваш племянник приехал сюда еще днем. Алисия и я застали его в саду – он там слонялся без какого-либо дела. И потом еще целый час разговаривал со мной, а четверть часа назад совершенно без каких-либо видимых причин покинул Одли-Корт, выдумав какую-то глупость насчет того, что его якобы ждет в Маунт-Станнинг какое-то дело.

– Дело в Маунт-Станнинг! Интересно, что за дело может у него быть в этой богом забытой деревушке? Он что же, останется там ночевать?

– Да, кажется, так.

– Клянусь честью! – воскликнул баронет. – Он, должно быть, сошел с ума!

Лицо миледи по-прежнему было в тени, так что сэр Майкл не заметил, как оно вспыхнуло при этих его словах. Злобная торжествующая улыбка заиграла на ее устах, лучше всяких слов говорившая: «Вот оно! Теперь сэр Майкл совершенно в моей власти! Я могу показать ему черное, утверждая, что это белое, и он согласится со мною!»

Сэр Майкл, однако же, заявив, что его племянник «сошел с ума», отнюдь не имел в виду ничего конкретного. По правде говоря, баронет никогда не возлагал на Роберта особых надежд, особенно по части хозяйственных вопросов и деловых предприятий. Он давно уже привык относиться к племяннику как к добродушному, но, в общем-то, незначительному человеку, которого добрая богиня одарила прекрасными качествами души, однако при раздаче умственных способностей о нем как-то позабыла. Сэр Майкл совершал самую обычную ошибку поверхностных, хотя и доброжелательных наблюдателей, которым не выпадало случая заглянуть конкретному человеку поглубже в душу. Он принимал обычную лень за умственную неуспешность. Он полагал, что раз племянник предпочитает ничего не делать, значит, он непременно глуп. Он считал, что раз Роберт до сих пор никак себя не зарекомендовал в адвокатских кругах, стало быть, он к этой профессии просто не способен.

Он забыл многочисленных слепых и немых Мильтонов, которые умерли безгласными и безвестными по причине недостатка упорства и настойчивости – того слепого мужества, которым должен обладать поэт, чтобы найти издателя; он забыл многочисленных Кромвелей, которые видели, как прекрасное судно – политическая экономия – тонет в море анархии и беспорядка под завывания бури всеобщего замешательства, но не способны были пробраться к рулю, не имели даже возможности послать спасательную шлюпку к гибнущему у них на глазах кораблю. Нет, это ужасная ошибка – судить о способностях человека по совершенным (или не совершенным!) им деяниям.

Вальгалла – достаточно ограниченное прибежище, и, вероятно, самые великие люди – это те, кто исчезает безмолвно, вдали от прекрасного священного портала, открывающего вход в нее. Вполне вероятно, самым чистым и самым ярким проявлением духа могли бы блеснуть именно те, кому чужды шум и суматоха скакового круга, грохот и буйство схватки. Жизнь часто напоминает карточную игру, например экарте, – и нередко лучшие карты так и остаются нетронутыми, в колоде.

Миледи наконец сняла с себя капор и уселась на низенькую, обитую бархатом скамеечку у ног сэра Майкла. В этой позе не было ничего нарочитого – в Люси Одли всегда ощущалось что-то детское, да никому и не пришло бы в голову требовать от нее иной манеры поведения. Глупо было ожидать от этой золотоволосой чаровницы надменной сдержанности и сумрачной суровости, как невозможно ждать басовых нот в нежной и чистой песне жаворонка.

Леди Одли сидела, отвернув бледное лицо от камина и уютно привалившись к подлокотнику кресла, в котором сидел ее муж. Поза была довольно спокойной, единственное, что свидетельствовало о тайной тревоге миледи, – это ее пальцы. Пальчики эти вели себя очень странно, миледи то сцепляла их, то расцепляла, посверкивая драгоценными камнями на перстнях.

– Я собиралась сразу же прийти к вам, мой дорогой, – проговорила она, – как только приехала. Но мистер Одли настаивал на том, что сперва я должна поговорить с ним.

– О чем же это? – удивился баронет. – Что это Роберту понадобилось сообщить вам такое важное?

Миледи не отвечала. Она положила свою светловолосую головку на колени сэру Майклу, и поток золотистых кудрей скрыл ее лицо.

Баронет поднял прелестную головку жены обеими руками и нежно посмотрел ей в лицо. Пламя камина ярко отразилось в ее огромных синих глазах, которые были полны слез.

– Люси, Люси! – вскричал баронет. – Что с вами? Любовь моя, что случилось? Что вас так расстроило?

Леди Одли попыталась ответить, однако слова замерли на ее дрожавших губах. Казалось, комок в горле душил ее, не давая выхода лживым словам – единственному ее оружию против врага. Она не могла выговорить ни слова. Ужас, испытанный в темной липовой аллее, наконец взял над ней верх, и она вдруг разразилась истерическими рыданиями. И она отнюдь не притворялась: ее хрупкое тело била дрожь, рыдания разрывали ее грудь, ужас, подобно ненасытному зверю, готов был разорвать ее душу на клочки. То был взрыв самой настоящей муки, страха и горя. Именно в такие моменты наиболее слабые стороны женского характера, проявившись вовне, оказываются сильнее искусства очаровывать и властвовать.

Вовсе не так желала она начать свой смертельный поединок с Робертом Одли. Да и оружие она намеревалась использовать совсем иное; но вряд ли любая другая хитрость или уловка сумели бы сослужить ей лучшую службу, чем этот неожиданный приступ истинного горя, потрясший сэра Майкла до глубины души. Он был озадачен и испуган. Сейчас им владели лишь жалость и безграничное сочувствие. Удар попал прямо в цель, поразив доброе сердце, жаждавшее немедленно облегчить страдания любимого существа.

Ах, помоги Господь всякому сильному мужчине, когда он пытается побороть эту нежную слабость, когда готов все простить той женщине, которую любит! Сжалься над несчастным, Господи, когда прелестное слабое создание сперва предает его, а после припадает к его же стопам в слезах и раскаянии, истязая мужа видом своих мук, разрывая ему сердце своими рыданиями и стонами. Она так самозабвенно предается горю, что несказанно усиливает и собственные страдания, превращая их в поистине адскую муку, невыносимую для мужа, усиливая их стократ, усиливает их настолько, что вряд ли выдержит даже самый сильный мужчина. И прости его, Господи, если он, ослепленный, утративший рассудок при виде ее искреннего горя, теряет уверенность в себе и склоняет перед ней голову, готовый простить ей все на свете, готовый принять ее под свою защиту, укрыть у себя на груди и простить все то, что неумолимый голос мужской чести прощать не велит. Даже глубочайшее раскаяние женщины, изгнанной из родного дома, порог которого ей, вероятно, никогда уже не удастся переступить, ни в коей мере нельзя сравнить с муками мужа, который сам закрыл двери перед некогда близким и дорогим ему существом. Муки матери, которой, может быть, не суждено более увидеть своих детей, несравнимы с горем отца, который вынужден сказать этим детям: «Бедные мои, у вас больше нет матери».

Сэр Майкл встал с кресла, дрожа от возмущения и готовый немедленно вступить в схватку с человеком, который заставил его жену так страдать.

– Люси, – произнес он, – Люси, я настаиваю, чтобы вы немедленно сказали мне, кто вас так расстроил. Я настаиваю, Люси! Кто бы это ни был, он мне ответит за ваши слезы! Ну скажите же мне, дорогая, скажите прямо, кто это?

Он снова сел и нежно склонился к миледи, пытаясь ее успокоить и успокоиться самому.

– Ну, дорогая, так что же произошло? – нежно прошептал он.

Рыдания уже стихали, и миледи наконец подняла лицо; отблеск пламени из камина упал на ее лицо – на сверкающие слезами глаза, на горькие морщинки возле прелестных розовых губ – те самые морщинки, которые могли быть такими жестокими; именно на них Роберт Одли обратил внимание, когда тайком любовался ее неоконченным портретом.

– Это очень глупо с моей стороны, – сказала она, – но, правда, он довел меня до настоящей истерики!

– Кто?! Кто довел вас до истерики?

– Ваш племянник, Роберт Одли.

– Роберт! – вскричал баронет. – Люси, что ему было от вас нужно?

– Я говорила вам, дорогой, что мистер Одли настоял, чтобы я пошла с ним в липовую аллею, – сказала миледи. – Он заявил, что хочет переговорить со мной наедине, и я пошла с ним. А он наговорил мне таких ужасных вещей…

– Каких ужасных вещей?

Леди Одли вздрогнула и судорожно вцепилась в руку баронета, который нежно и успокаивающе поглаживал ее по плечу.

– Так что он сказал вам, Люси?

– Ох, любовь моя, как мне выговорить это? Я ведь знаю, как ужасно вас это расстроит! Но если вы станете смеяться надо мной, тогда…

– Смеяться над вами? Никогда, Люси!

Леди Одли помолчала еще немного и решительно выпрямилась, глядя прямо перед собой, в пламя камина, и по-прежнему сжимая пальцами руку мужа.

– Дорогой мой, – медленно произнесла она, словно все еще колеблясь и делая длинные паузы между словами, – вам никогда не казалось… Ох, я так боюсь вас рассердить… Вам никогда не казалось, что мистер Одли немного… немного…

– Немного – что, моя милая?

– Немного не в своем уме? – выпалила леди Одли.

– Не в своем уме! – воскликнул сэр Майкл. – Милая моя, о чем это вы?

– Вы же сами только что сказали, что, по-вашему, он сошел с ума!

– Я так сказал? – смеясь, спросил баронет. – Не помню, милая, чтобы я говорил такое, а если и говорил, то чисто фигурально, и это ровным счетом ничего не значит. Роберт, возможно, несколько эксцентричен и даже чуточку глуповат – так сказать, не слишком перегружен мозговыми извилинами, – но я вовсе не считаю его сумасшедшим. Да и вообще – по глубочайшему моему убеждению, с ума сходят только великие люди, люди большого ума!

– Но сумасшествие иногда передается по наследству, – упорствовала миледи. – А мистер Одли мог унаследовать…

– Он определенно не мог унаследовать никаких душевных недугов от отца, – перебил ее сэр Майкл, – ибо никого из семьи Одли никогда не подозревали ни в чем подобном и не помещали ни в частную психиатрическую клинику, ни в сумасшедший дом; мы можем похвастаться тем, что в нашем семействе ни единого гроша не заплатили докторам, что лечат душевнобольных!

– А от матери он разве не мог унаследовать?..

– Нет, насколько мне известно.

– Люди обычно скрывают такие вещи, – авторитетно заявила миледи. – Так что среди родственников вашей невестки вполне могли быть и сумасшедшие.

– Не думаю, моя милая, – отвечал сэр Майкл. – Но ради бога, Люси, скажите мне, что навело вас на подобные мысли?

– Я все пытаюсь понять причины поведения вашего племянника… И, кроме безумия, ничего другого мне в голову не приходит. Ах, если бы вы слышали, что он мне наговорил сегодня, сэр Майкл! Вы бы тоже начали склоняться к мысли, что Роберт Одли сошел с ума.

– Так что же он вам наговорил, Люси?

– Я едва ли смогу вам это пересказать. Вы же сами видите, насколько я потрясена. Мне кажется, он слишком долго прожил один у себя в Темпле. Или он слишком много читает… Или слишком много курит… Вы ведь знаете, некоторые врачи утверждают, что сумасшествие – это просто заболевание мозга, и жертвой этого заболевания может стать любой человек и по самым различным причинам.

Леди Одли по-прежнему не сводила глаз с пылающих углей в камине. Говорила она так, словно обсуждала давно знакомую тему, словно давно уже позабыла о Роберте Одли, целиком сосредоточившись на более широком и абстрактном вопросе – природе сумасшествия как таковой.

– Почему, собственно, он не может сойти с ума? – продолжала рассуждать она. – Люди, бывает, годами считаются нормальными, пока их сумасшествие как-то не проявится внешне. Они-то понимают, что больны, но умеют держать это в тайне, а иногда им удается скрывать свое безумие до самой смерти. Возможно, поступая так, они совершают преступление. Ужасные искушения порой овладевают ими: нож в руке и ничего не подозревающая жертва рядом. Однако им удается победить своего демона-искусителя и умереть впоследствии безгрешными, не виновными в насилии; однако ведь они могут и поддаться искусу – чудовищному, страшному и притягательному одновременно. Да, иногда они уступают – и тогда для них все кончено!

Голос леди Одли звучал все громче: истерическое возбуждение, от которого она едва начала оправляться, видимо, не прошло бесследно, однако ей все же удалось справиться с собой, и голос ее зазвучал почти спокойно.

– Роберт Одли, конечно же, сошел с ума, – заявила она решительно. – Что является самым сильным признаком безумия и первым ужасающим сигналом умственной деградации? Ум больного становится как бы неподвижен; мозг погружается в стагнацию; ровное течение мыслей прерывается; мыслительные способности постепенно утрачиваются. Как стоячая вода в пруду, мозг загнивает от неподвижности, разлагается от недостатка действия; а постоянные размышления на одну и ту же тему постепенно приводят к мании. Роберт Одли превратился в маньяка, одержимого идеей фикс. Его потрясло исчезновение его друга, этого Джорджа Толбойза, и он размышлял об этом, пока не утратил способности думать о чем-либо другом. А идея исчезновения Джорджа от слишком долгого обдумывания совершенно исказилась, даже извратилась. Повторите самое обычное слово раз двадцать – и на двадцатый раз вам почудится, будто вы слышите совсем не то слово! Роберт Одли до тех пор размышлял об одном и том же, пока это действие не принесло своих ужасных разрушительных результатов. Теперь он видит самые обычные события в совершенно невероятном виде, его больной рассудок искажает их, превращая в мрачные ужасы. Если вы не хотите, чтобы подобная мания поразила и меня, не позволяйте ему больше видеться со мной. Он заявил сегодня, что Джордж Толбойз был убит именно здесь и что он вывернет с корнем все деревья в саду и разнесет наш дом на кирпичи, пока не найдет то, что ищет…

Миледи замолкла. Возбуждение, владевшее ею в течение всего этого времени, вдруг улеглось, оставив ее совершенно без сил. Однако благодаря ему она на время превратилась из легкомысленного ребячливого создания в решительную взрослую женщину, сильную, способную отстаивать свою правоту и требовать защиты от других.

– Разнесет наш дом на кирпичи! – воскликнул баронет. – Считает, что Джордж Толбойз убит именно здесь! Неужели он так и сказал, Люси?

– Да, что-то в этом роде. Он меня очень испугал.

– Тогда он действительно сошел с ума, – мрачно сказал сэр Майкл. – То, что вы рассказываете, просто поразительно! Он действительно имел все это в виду? Может, вы просто неправильно его поняли, Люси?

– Я… мне кажется… Нет, не думаю! – запинаясь, ответила та. – Вы же сами видели, как я была напугана, когда вошла сюда. Вряд ли я могла так перепугаться, если бы он не наговорил мне столько ужасных вещей.

В данном случае это был самый сильный аргумент леди Одли.

– Конечно, моя дорогая, конечно! – отвечал баронет. – Что, интересно, могло навести бедного мальчика на столь ужасные мысли? Этот мистер Толбойз – совершенно незнакомый нам человек, чужой в здешних местах – и вдруг убит у нас в усадьбе! Я сейчас же отправляюсь в Маунт-Станнинг. Мне нужно немедленно переговорить с Робертом. Я же его знаю с раннего детства, вряд ли я мог в нем так обмануться! Но если с ним действительно не все в порядке, от меня он этого скрыть не сумеет!

Миледи пожала плечами.

– Трудно, разумеется, утверждать это, – сказала она, – но считается, что посторонний человек скорее замечает всякие отклонения в поведении душевнобольного.

Подобные ученые слова странно звучали в розовых устах миледи; однако это лишь придало ей особой прелести, поразившей сэра Майкла.

– Однако вам вовсе не следует ехать в Маунт-Станнинг, мой дорогой, – шепнула она нежно. – Вспомните, доктор вам строго-настрого велел оставаться дома, пока не потеплеет и промерзшая земля не согреется под весенним солнышком.

Сэр Майкл со вздохом снова уселся в поместительное кресло.

– Вы правы, Люси, – сказал он. – Надо слушаться доктора Доусона. А Роберт, наверное, сам к нам завтра приедет.

– Да, мой дорогой. Кажется, он так и сказал.

– Тогда подождем до завтра. Я, правда, все равно не верю, что у мальчика что-то не в порядке с мозгами, нет, не верю!

– Но отчего же, как, по-вашему, им завладели столь странные мысли относительно гибели мистера Толбойза? – спросила миледи.

Сэр Майкл только покачал головой.

– Не знаю, Люси, – отвечал он. – Просто не представляю. Всегда трудно поверить, что какая-нибудь неприятность из тех, что столь часто обрушиваются на других, когда-нибудь случится и с тобой. Я не могу поверить, что мой племянник повредился в уме – просто не могу в это поверить. Я… вот что, я приглашу его погостить у нас и сам буду наблюдать за ним. Уверяю вас, душа моя, если с ним что-то произошло, я первый это замечу! Сердце подскажет мне – ведь Роберт всегда был для меня как родной сын. Однако, дорогая, вас-то почему так напугали речи Роберта? Они ведь не касаются вас.

Миледи жалобно вздохнула.

– Вы, должно быть, считаете меня очень сильной, сэр Майкл, – произнесла она несколько обиженно, – если полагаете, что я могу спокойно слушать подобные вещи. Нет, я уверена, что никогда больше не смогу видеть мистера Одли и говорить с ним!

– Вам и не придется, моя милая, в этом нет никакой необходимости!

– Но вы же только что сказали, что хотите пригласить его погостить… – тихо произнесла леди Одли.

– Ну так я не стану его приглашать, раз его присутствие вас огорчает и пугает! Господи помилуй, Люси, вы ведь знаете, что все мои помыслы – о вашем счастье, душа моя! Я посоветуюсь с кем-нибудь из лондонских врачей на предмет Роберта; пусть он посмотрит беднягу и выяснит, все ли в порядке с мозгами моего единственного племянника. А вас это пусть больше не беспокоит, дорогая.

– Но вам может показаться, что я недостаточно добра к нему! – возразила миледи. – Я знаю, что лично мне действительно нечего беспокоиться, но этот несчастный человек и в самом деле вбил себе в голову весьма странные мысли касательно меня.

– Касательно вас, Люси?! – вскричал сэр Майкл.

– Да, дорогой. Он почему-то – я так и не смогла понять почему – связывает с трагическим исчезновением этого мистера Толбойза меня.

– Невероятно, Люси! Вы, должно быть, не так его поняли?

– Не думаю.

– Тогда он действительно спятил! – заключил баронет. – Совершенно спятил! Надо дождаться, пока он вернется в город, и тогда я пошлю к нему кого-нибудь из врачей. Господи, вот так история!

– Боюсь, что я расстроила вас, сэр Майкл, – тихо промурлыкала миледи.

– Да, моя дорогая, я весьма расстроен вашим рассказом. Но вы были совершенно правы, откровенно рассказав мне обо всем. Теперь мне нужно хорошенько подумать, и тогда уж я решу, что предпринять дальше.

Миледи поднялась со своей скамеечки у ног сэра Майкла. Угли в камине уже почти прогорели, лишь неярко светясь во тьме. Люси наклонилась над креслом мужа и коснулась губами его высокого лба.

– Как вы добры ко мне, дорогой мой! – тихо и благодарно прошептала она. – Вы ведь никому не позволите настраивать вас против меня, правда?

– Против вас, любовь моя? – переспросил баронет. – О нет!

– Вы же знаете, дорогой, – продолжала миледи, – сколько в мире гнусных людей и всяких безумцев, которые, возможно, захотели бы повредить и мне.

– Могут даже не пытаться! – отвечал сэр Майкл. – Иначе им придется убедиться, что занятие это весьма опасно!

Леди Одли громко рассмеялась – прежним веселым, торжествующим, серебристым смехом!

– Милый мой, дорогой и единственный, – произнесла она. – Я знаю, как вы меня любите! Но теперь мне надо бежать: уже восьмой час, а я обещала быть к обеду у миссис Монфор. Впрочем, теперь придется послать грума с извинениями, ибо после разговора с мистером Одли я совершенно не в силах ехать к ней. Я лучше останусь дома, с вами, мой дорогой. Вы ведь собирались сегодня лечь пораньше, не так ли? Пожалуйста, не пренебрегайте своим здоровьем, хорошо?

– Да, дорогая.

Миледи вышла из библиотеки, чтобы отослать записку в дом миссис Монфор. Прикрыв за собой дверь, она мгновение помедлила, прислонившись к ней спиной и положив руку на грудь, чтобы унять бешеное биение сердца.

«Я боялась вас, мистер Роберт Одли, – сказала она про себя. – Однако вскоре, видимо, у вас появятся серьезные причины бояться меня».