Роберт Одли слонялся по лужайке перед усадьбой Одли-Корт, когда экипаж с миледи и Алисией въехал наконец под арку ворот и остановился у крыльца. Роберт успел вовремя подбежать к коляске, чтобы помочь дамам сойти.

Леди Одли выглядела чрезвычайно хорошенькой в своем нежно-голубом капоре и соболях, которые племянник привез для нее из Санкт-Петербурга. Она, казалось, была рада видеть Роберта и даже очаровательно улыбнулась, подавая ему затянутую в перчатку руку.

– Итак, вы наконец посетили нас, непоседа? – произнесла она весело. – Ну, раз уж вы вернулись, мы вас постараемся здесь задержать подольше. Вы будете нашим пленником. Мы ведь не позволим ему снова убежать от нас, верно, Алисия?

Алисия ответила лишь небрежным кивком, отчего кудри из-под широкополой мужской шляпы упали ей на лицо.

– Мне совершенно безразличны метания столь импульсивного субъекта, – заявила она. – Видимо, Роберт Одли решил уподобиться персонажу из немецких легенд, которого вечно преследуют духи и призраки, так что я оставила всякие надежды понять его.

Роберт взглянул на кузину с выражением серьезным и комическим одновременно.

«Она очень милая девушка, – подумал он. – Но какая злюка! Не знаю почему, но сегодня она кажется еще большей злюкой, чем когда-либо».

Он задумчиво подергал себя за ус, продолжая обдумывать сей вопрос и даже на некоторое время отвлекшись от той драмы, что все время занимала его ум.

«Да, она очень и очень мила, – продолжал он про себя. – Великодушная, откровенная, немного шаловливая – настоящая английская голубая кровь! Но все же…» – Он и сам не знал, что «все же». Ему казалось, он в последнее время довольно сильно изменился; и новая перемена в нем произошла уже после того, что так сильно беспокоило его сперва из-за исчезновения Джорджа Толбойза; это его озадачивало и беспокоило.

– Умоляю, расскажите же нам, где вы путешествовали в последние дни, мистер Одли, – спрашивала между тем миледи, останавливаясь вместе с падчерицей на площадке перед дверью и ожидая, когда Роберт догадается отступить в сторону и дать им пройти. Молодой человек при ее словах вздрогнул и поднял глаза. Что-то в ее сияющей юностью красоте и детской невинности ее лица словно ударило его прямо в сердце. Он вдруг резко побледнел.

– Я был… в Йоркшире, – отвечал он. – В одном курортном городишке, где мой друг Джордж Толбойз жил после своей женитьбы.

Бледность, проступившая на лице миледи, была единственным свидетельством того, что она поняла его слова. Она улыбнулась – слабой, чуть болезненной улыбкой – и попыталась пройти мимо племянника.

– Мне надо переодеться, – сказала она. – Знаете, я приглашена на обед… Пожалуйста, позвольте мне пройти.

– Я должен просить вас уделить мне полчаса времени, леди Одли, – тихим голосом отвечал Роберт. – Я приехал сюда специально, чтобы переговорить с вами.

– О чем же? – спросила миледи.

Она уже оправилась после того удара, который Роберт нанес ей несколько мгновений назад, и вопрос свой задала в обычной кокетливой манере. На лице ее было написано всего лишь легкое удивление да почти детское любопытство.

– О чем же вы желаете переговорить со мной, мистер Одли? – повторила она.

– Я скажу вам это, когда мы будем одни, – отвечал Роберт, взглянув на кузину, которая стояла чуть поодаль, следя за их разговором.

«Он влюбился в эту восковую куклу! – думала в этот момент Алисия. – И именно из-за нее стал таким несчастным и печальным. Он как раз из тех мужчин, что способны влюбиться в собственную тетку. – Она повернулась спиной к Роберту и миледи и вновь спустилась на лужайку перед домом. – Он весь побелел, этот ненормальный, едва увидев ее, – продолжала размышлять Алисия. – Значит, он действительно в нее влюблен! Значит, тот бесчувственный мясистый орган, который он именует своим сердцем, все же способен на какие-то чувства – хотя бы раз в четверть века! Однако заставить его что-то почувствовать может, видимо, только вот такая голубоглазая кукла. Ах, если б я поняла раньше, что идеал его красоты легко обнаружить в магазине игрушек, я давно бы оставила все мысли о нем!»

Бедная Алисия прошла через лужайку и исчезла за воротами в дальнем ее конце, где находились конюшни. Как ни прискорбно говорить об этом, но дочь сэра Майкла предпочитала искать утешения у своего любимого пса Цезаря и гнедой кобылы Атланты, просторное стойло которой юная леди имела привычку посещать каждый день.

– Не угодно ли вам пройти со мной в липовую аллею, леди Одли, – спросил Роберт, когда его кузина скрылась за воротами. – Мне бы хотелось поговорить с вами, не опасаясь, что нас прервут или будут подсматривать. Полагаю, более удобного места не найти. Итак, не угодно ли вам пройти со мной?

– Ну, если вы настаиваете… – отвечала миледи. Роберт заметил, что она дрожит и оглядывается по сторонам, словно отыскивая лазейку, чтобы ускользнуть от него.

– Вам холодно, леди Одли? – заметил он. – Вы вся дрожите.

– Да, я очень озябла. Может быть, мы поговорим как-нибудь в другой раз? Давайте отложим до завтра, хорошо? Мне надо переодеться и еще успеть зайти к сэру Майклу – я не виделась с ним с утра. Пожалуйста, давайте отложим этот разговор на завтра!

В голосе ее звучала почти мольба. Боже, какой болью отзывались эти звуки в сердце Роберта! Какие ужасные видения вставали перед ним, когда он смотрел на это прелестное лицо и думал о поставленной перед ним цели!

– Я должен говорить с вами именно сегодня, леди Одли, – сказал он. – Если я поступаю с вами жестоко, то вы сами в этом виноваты. Вы могли бы избежать этой пытки. Вы могли бы избежать объяснения со мною. Я честно предупреждал вас. Но вы решили бросить мне вызов, и по вашей собственной вине я не даю вам сейчас пощады. Идемте же. Повторяю, я должен говорить с вами сегодня!

В голосе его звучала холодная решимость, и слова протеста замерли на губах леди Одли. Она покорно последовала за ним на маленький грубо сколоченный деревянный мостик, что нависал над прудом и вел прямо к липовой аллее.

Начинали сгущаться ранние зимние сумерки, и мрачные кружева переплетенных голых ветвей, сводом нависавших над аллеей, казались черными на фоне холодного серого неба. В этом неясном свете аллея выглядела как крытая аркада монастыря.

– И зачем только вы завели меня в это ужасное место? Неужели вам хочется перепугать меня до смерти? – капризно воскликнула миледи. – Вы же знаете, как я пуглива!

– В самом деле?

– Да, очень! Мне приходится платить огромные деньги доктору Доусону, чтобы хоть немного успокоить нервы, и он все время присылает мне камфару, нюхательные соли, красную лаванду и всякие противные микстуры, да только все без толку: ничего он не понимает, этот доктор!

– А вы помните, что Макбет говорил своему врачу? – серьезно спросил Роберт. – Мистер Доусон, вероятно, намного умнее того шотландского лекаря-вымогателя, но я сомневаюсь, что даже он в состоянии вылечить пораженный столь тяжким недугом мозг.

– Кто вам сказал, что мой мозг поражен недугом? – вскричала миледи.

– Это говорю я, леди Одли, – отвечал Роберт. – Вы же сами утверждаете, что любые лекарства, какие бы вам ни прописал ваш врач, не оказывают на вас ни малейшего воздействия, их, пожалуй, с тем же успехом можно выбросить на помойку. Позвольте же мне быть вашим врачевателем и указать вам на истинные причины этого недуга, леди Одли. Одному лишь Богу известно, как мне хотелось проявить милосердие и избавить вас от возмездия, но я не могу этого сделать: справедливость требует заслуженной кары. Сказать вам, почему в этом доме вы стали такой нервной, миледи?

– Если вам так хочется, – произнесла она со смешком.

– Потому что именно здесь вам является призрак!

– Призрак?!

– Да. Призрак Джорджа Толбойза.

Роберт слышал, как тяжело дышит миледи, ему даже казалось, что он различает громкие удары ее сердца. Она шла рядом с ним, по-прежнему вся дрожа и плотно закутавшись в соболиную накидку. Заговорила она не сразу.

– Что вы хотите этим сказать? – вскричала она, точно очнувшись. – Почему вы все время пристаете ко мне с этим вашим Джорджем Толбойзом, о котором несколько месяцев даже и не вспоминали вовсе? У вас, мистер Одли, видно, рассудок не в порядке, так вы еще и меня избрали жертвой своей навязчивой идеи? Какое мне дело до мистера Толбойза, в конце концов? Почему вы все время мне о нем напоминаете?

– А разве он для вас совершенно чужой человек, миледи?

– Ну разумеется! – воскликнула леди Одли. – Кем же он может мне быть еще?

– Хотите, я расскажу вам историю исчезновения моего друга – какой она мне представляется самому, миледи? – спросил Роберт.

– Ну уж нет! – воскликнула леди Одли. – Не желаю я выслушивать подобные вещи! Если ваш друг мертв, мне очень жаль. Если он жив, у меня более нет ни малейшего желания ни видеть его, ни слышать о нем. Позвольте же мне, наконец, уйти, мистер Одли, мне необходимо зайти к мужу! К тому же, если я пробуду в этом мрачном месте еще хоть пять минут, то непременно простужусь!

– Извините, миледи, но я намерен задерживать вас здесь до тех пор, пока вы не выслушаете меня до конца, – решительным тоном отвечал Роберт. – Я не собираюсь говорить слишком долго, и когда вы услышите все, что нужно, то будете вольны делать все, что угодно.

– Ну хорошо, только говорите, пожалуйста, поскорее, – небрежным тоном потребовала она. – Обещаю слушать вас внимательно.

– Когда мой друг Джордж Толбойз вернулся из Австралии в Англию, – начал Роберт, – его снедала единственная мысль – о дорогой и любимой жене.

– Которую он безжалостно бросил! – быстро подхватила миледи. – Я прекрасно помню, как вы сами нам об этом рассказывали.

Роберт Одли не обратил на ее слова ни малейшего внимания.

– Так вот, все мысли его были о любимой жене, – повторил он. – И самой большой его мечтой было сделать ее счастливой, бросить к ее ногам огромное состояние, которое он нажил благодаря каторжному труду на золотых приисках Австралии. Я случайно встретился с ним буквально через несколько часов после его прибытия в Англию и могу засвидетельствовать, с какой радостью и гордостью он ждал встречи с женой. Я также был с ним вместе, когда его постиг жестокий удар, поразивший моего друга в самое сердце: он прочел в «Таймс» объявление о смерти своей жены. После этого он стал почти неузнаваем. Более жестокую перемену было бы трудно себе вообразить. Ныне же я считаю, что объявление в газете было гнусной ложью.

– Неужели! – изумилась миледи. – Интересно, зачем кому-то понадобилось печатать подобное объявление, если миссис Толбойз была жива?

– Видимо, у нее самой могли быть на это серьезные причины, – спокойно отвечал Роберт.

– У нее самой? Какие причины?

– А что, если она, воспользовавшись отсутствием Джорджа, вышла замуж за другого, более богатого человека? Что, если она совершила грех двоемужества и, желая сбить бедного Джорджа с толку, сама опубликовала это объявление?

Леди Одли пожала плечами.

– Ваши предположения кажутся мне довольно странными, мистер Одли, – заявила она. – Надеюсь, у вас есть для подобных утверждений достаточно серьезные основания?

– Я просмотрел подшивки всех газет в Челмсфорде и Колчестере, – продолжал Роберт, не отвечая на вопрос миледи, – и обнаружил в одной из колчестерских газет, за 2 июля 1857 года, краткое сообщение о том, что некий мистер Джордж Толбойз, английский джентльмен, проживающий в Австралии, прибыл в Сидней с дальних золотых приисков, привезя с собой самородков и золотого песку на общую сумму в двадцать тысяч фунтов стерлингов, и что он, обратив это золото в деньги, незамедлительно отплыл в Ливерпуль на быстроходном клипере «Аргус». Это, конечно, мелочь, леди Одли, однако подобное сообщение подтверждает, что при желании любой человек, проживающий в Эссексе, легко мог узнать о том, что Джордж Толбойз в скором времени возвращается из Австралии. Вы следите за моей мыслью, миледи?

– Слежу, но пока мало что понимаю, – отвечала она. – Какое, например, эта газета имеет отношение к смерти миссис Толбойз?

– Мы дойдем и до этого, леди Одли. Я сказал, что считаю объявление в «Таймс» фальшивкой; полагаю, что это часть заговора, организованного Хелен Толбойз и неким капитаном Молдоном против моего бедного друга.

– Заговора!

– Да, изощренного заговора, задуманного ловкой женщиной, которая решила рискнуть и заполучить богатство и блестящее положение в обществе, совершив ради этого преступление, понадеявшись на возможную смерть своего мужа в Австралии; эта смелая женщина, миледи, рассчитывала разыграть придуманную ею комедию, не опасаясь разоблачения; и этой отвратительной предательнице было совершенно безразлично, что она может нанести смертельный удар честному сердцу поверившего ей человека; однако женщина эта проявила глупость, воспринимая жизнь как азартную игру, в которой лучшему игроку чаще всего выпадают выигрышные карты, забыв при этом о Провидении, которое свысока видит любые, даже самые мелкие интрижки и спекуляции, а потому даже самые гнусные и тщательно хранимые тайны никогда долго не остаются нераскрытыми. Даже если бы женщина, о которой я говорю, была повинна лишь в одном грехе – в публикации лживого объявления в «Таймс», – я все равно считал бы ее отвратительной предательницей, одной из самых безжалостных и расчетливых представительниц слабого пола. Эта гнусная ложь была для моего друга подобна трусливому удару ножом из-за угла!

– Но откуда вам известно, что объявление в газете было фальшивым? – спросила леди Одли. – Вы же рассказывали нам, что были в Вентноре вместе с мистером Толбойзом и сами видели могилу его жены. Кто же в таком случае там похоронен?

– Ах, леди Одли, на сей вопрос могут ответить только два или три человека; впрочем, один из них вскоре мне на него и ответит! Уверяю вас, миледи, я намерен раскрыть тайну смерти Джорджа Толбойза до конца, чего бы мне это ни стоило. Как вы думаете, можно ли сбитъ ищейку со следа с помощью обычных женских уловок и лукавства? Нет! Звено за звеном, я собрал в единую цепь все необходимые улики, и теперь мне осталось получить еще два-три доказательства, чтобы эта цепь обрела необратимое могущество. Как вы полагаете, можно ли теперь меня провести? Или, может быть, преступница считает, что у меня не хватит твердости, чтобы отыскать эти последние доказательства и применить их? Нет, леди Одли, меня теперь не остановит никто и ничто. Я знаю, где искать недостающие улики! В Саутхемптоне есть одна женщина по фамилии Плаусон; она каким-то странным образом связана с тестем моего бедного друга. Думаю, именно она и сможет помочь мне выяснить, кто похоронен на кладбище в Вентноре, а я со своей стороны не пожалею усилий, чтобы до конца раскрыть эту ужасную тайну, если конечно…

– Если что? – нетерпеливо спросила миледи.

– Если та женщина, которую я желал бы оградить от разоблачения и заслуженной кары, не захочет воспользоваться тем милосердным выходом, который я мог бы ей предложить, и не послушается моих предупреждений, пока еще есть время.

Миледи пожала плечиками, и в ее синих глазах блеснул вызов.

– Было бы весьма глупо с ее стороны позволить себе поддаться столь абсурдным обвинениям, – заявила она. – Да вы просто ипохондрик, мистер Одли, вам надо почаще нюхать камфару или красную лаванду. Или воспользоваться ароматическими солями. Что за странную мысль вы вбили себе в голову! Да, я понимаю, вы при весьма таинственных обстоятельствах потеряли своего друга, мистера Толбойза – вернее, этот джентльмен почему-то вдруг решил покинуть Англию, не дав вам об этом знать. Ну и что с того? Вот вы, например, считаете, что он стал совершенно другим человеком после смерти жены. Что он стал эксцентричен, превратился в мизантропа, утратил вкус к жизни и так далее. А вам не приходило в голову – хотя очень похоже, что именно так это и было, – что мистеру Толбойзу просто надоело однообразие цивилизованной жизни, и он устремился обратно в дикие края, на золотые прииски, искать забвение от своего горя? Довольно романтическая история, должна сказать, но в ней нет ничего необычного. Однако, разумеется, вас не устраивает столь простое объяснение придуманной вами тайны, и вы создаете целую, весьма абсурдную, теорию заговора, для которой не существует ни малейших оснований – разве что в вашем разгоряченном сознании. Хелен Толбойз умерла. «Таймс» публикует объявление о ее смерти. Ее собственный отец подтверждает это. Надгробный камень на кладбище в Вентноре – еще одно несомненное свидетельство. По какому же праву, – внезапно вскричала леди Одли резким и пронзительным голосом, свидетельствующим о том, что она пришла в особое волнение, – по какому же праву, мистер Одли, вы являетесь ко мне и мучаете меня этой кошмарной историей! По какому праву вы смеете утверждать, что его жена все еще жива?

– Это право дают мне многочисленные косвенные улики, леди Одли, – отвечал Роберт. – А косвенные улики иной раз позволяют возложить вину за убийство на того человека, который при первом слушании дела кажется всем наименее вероятным преступником.

– Каковы же эти косвенные улики?

– Прежде всего они проистекают из простого совпадения времени и места действия. Затем, из удивительного совпадения почерков. Хелен Толбойз, покидая отчий дом в Уитернси, оставила отцу письмо, в котором сообщила, что ей надоела прежняя жизнь и она желает искать новой судьбы и богатства. Письмо это находится у меня.

– Вот как?

– Сказать вам, чью руку напоминает почерк Хелен Толбойз, причем так сильно, что даже самый придирчивый эксперт не отличит один почерк от другого?

– Сходство почерка – слишком уязвимая улика, – небрежно бросила миледи. – Могу продемонстрировать вам письма полудюжины моих корреспонденток – вряд ли вы найдете в них какие-либо существенные отличия.

– А что, если почерку свойственны столь необычные особенности, благодаря которым он легко выделяется среди сотни других?

– Что ж, в таком случае совпадение действительно довольно любопытное, – заметила миледи. – Но это не более чем совпадение. Вы ведь не можете отрицать факта смерти Хелен Толбойз только на том основании, что ее почерк похож на почерк другой женщины?

– Но если целая цепь подобных совпадений приводит к одному и тому же выводу? Хелен Толбойз, как следует из ее собственного письма, покинула дом отца, потому что ей надоела ее прошлая жизнь и она желала начать новую. Знаете, какой вывод я делаю из всего этого?

Леди Одли снова пожала плечами.

– Не имею ни малейшего представления, – холодно произнесла она. – И поскольку вы продержали меня в этой мрачной аллее уже целых полчаса, я вынуждена просить вас: позвольте же мне удалиться, у меня есть и другие дела.

– Нет, леди Одли, – отвечал Роберт с такой твердостью и даже жестокостью, что создавалось впечатление, будто перед вами совсем другой человек – безжалостное воплощение справедливости и возмездия. – Нет, леди Одли. Я же предупреждал, что женское лукавство и уловки более не способны вам помочь. Теперь же, уверяю вас, не поможет и ваше вызывающее пренебрежение к фактам. Я вел себя честно по отношению к вам, я вас открыто предупредил о грозящей опасности еще два месяца назад.

– Что вы хотите этим сказать?!

– Вы не сочли нужным прислушаться к моему предупреждению, леди Одли, – продолжал Роберт, – и теперь настало время сказать вам все напрямик. Неужели вы считаете, что ваши таланты, которыми вы пользовались, играя наперекор судьбе, помогут вам уйти от наказания? Нет, миледи, ваша молодость и красота, ваше изящество и утонченность лишь делают еще более ужасной тайну вашей жизни! Уверяю вас, требуется всего только одно небольшое дополнение, чтобы цепь доказательств, собранных против вас, стала достаточной для вынесения вам приговора любым судом. И эта дополнительная улика скоро будет получена. Хелен Толбойз так и не вернулась под отчий кров. Покидая своего несчастного отца, она ясно дала понять, что намерена отряхнуть прах былой жизни со своих ног. Что обычно делают люди, когда желают начать новую жизнь? Когда хотят снова принять участие в этом бесконечном соревновании, будучи свободными от былых забот и тягот? Они меняют имя, леди Одли. Хелен Толбойз бросила не только своего старика-отца, но и малютку-сына! Она уехала из Уитернси с твердым намерением избавиться от прежнего имени. Итак, 16 августа 1854 года Хелен Толбойз перестала существовать, а уже 17 августа возродилась вновь под именем Люси Грэхем, сироты, не имевшей ни родных, ни друзей, готовая принять на себя не приносящие никаких выгод заботы о доме, где ей никто не задавал лишних вопросов.

– Да вы с ума сошли, мистер Одли! – воскликнула миледи. – Вы сумасшедший, и мой муж теперь просто обязан защитить меня от ваших наглых приставаний! Что из того, что Хелен Толбойз в один прекрасный день сбежала из дому? И как это связано с тем, что на следующий день я поступила на службу в школу? Что это доказывает?

– Само по себе это почти ничего не доказывает, – отвечал Роберт. – Однако в сочетании с прочими уликами…

– Какими еще?

– Ну, например, очень интересны те два ярлычка, что были наклеены один поверх другого на шляпную коробку, забытую вами у миссис Винсент; на верхнем ярлыке значится имя мисс Грэхем, а на нижнем – миссис Джордж Толбойз!

Миледи молчала. Роберту в сгустившихся сумерках было плохо видно ее лицо, но он заметил, как она судорожно прижала руки к груди, к бьющемуся сердцу, и понял, что попал прямо в цель.

«Несчастное создание! Господи, помоги ей! – думал он. – Теперь она понимает, что пропала. Интересно, а каковы ощущения судьи, выносящего смертный приговор человеку, не причинившему самому судье никакого вреда? Неужели он чувствует то же самое, что и я сейчас? Чувствует ли он мрачное удовлетворение и справедливый гнев или же испытывает тяжкую муку, подобную той, что сейчас грызет меня?»

Несколько минут они с леди Одли молча шли по аллее. Они уже много раз прошли по этой аллее взад и вперед и теперь вновь подходили к облетевшим кустам шиповника в самом ее конце, за которыми скрывался старый полуразрушенный колодец.

К колодцу вела извилистая тропинка, наполовину заросшая кустарником. Роберт свернул с аллеи прямо на эту тропинку. Здесь, среди низкого кустарника, было светлее, чем в темноватой аллее, а ему очень хотелось видеть лицо леди Одли.

Он хранил молчание, пока они не подошли к самому колодцу. Массивная кирпичная кладка осела и кое-где обвалилась, куски кирпича валялись в прошлогодней траве. Мощные столбы, на которых некогда крепился деревянный ворот, еще держались, но железная ручка была вырвана из своего гнезда и валялась в нескольких шагах, ржавая и никому не нужная. Роберт прислонился к поросшему мхом столбу и посмотрел миледи прямо в лицо, казавшееся удивительно бледным в холодном предвечернем свете. В небесах уже показался узкий серпик месяца, и его слабый, призрачный свет смешивался с туманными тенями уходящего дня. Сейчас лицо леди Одли напоминало Роберту тот бледный лик из его кошмарных видений, мелькавший среди вспененных волн северного моря, – лик русалки, манившей к себе его дядюшку, неизбежно обрекая его на гибель.

– Те два ярлыка с шляпной коробки тоже хранятся у меня, леди Одли, – сказал Роберт. – Я нашел их на Кресент-Виллаз. И отклеил в присутствии миссис Винсент и мисс Тонкс. Что вы можете возразить против этой улики? Вы утверждаете, что ваше девичье имя – Люси Грэхем и вы не имеете ничего общего с Хелен Толбойз. В таком случае должны иметься свидетели, которым известна ваша прежняя жизнь. Где вы жили до того, как появились на Кресент-Виллаз? У вас ведь должны были быть какие-то друзья, родственники, знакомые, которые могли бы ныне свидетельствовать в вашу пользу? Даже если вы были самым одиноким существом на свете, все равно должен же быть хоть кто-то, кто мог бы подтвердить реальность вашего прошлого.

– Да! – воскликнула миледи. – Если бы я оказалась на скамье подсудимых, то, несомненно, сумела бы отыскать таких свидетелей, которые не оставили бы камня на камне от ваших вздорных обвинений! Но я не на скамье подсудимых, мистер Одли, и не собираюсь предпринимать ровным счетом ничего – разве что посмеюсь над вашими чудовищными глупостями. Еще раз говорю вам: вы просто сумасшедший! Так что, если вам угодно продолжать утверждать, что Хелен Толбойз не умерла, что Хелен Толбойз это я, можете упорствовать, сколько вам заблагорассудится. Если вам угодно без конца посещать те места, где я когда-то жила и где когда-то жила эта миссис Толбойз, – ради бога, доставьте себе такое удовольствие! Однако должна предупредить вас, что подобного рода фантазии нередко доводили людей – причем совершенно нормальных с виду, в точности как и вы, – до пожизненного заключения в частных психиатрических лечебницах.

Роберт Одли вздрогнул и невольно отступил к зарослям кустарника.

«Она готова на любое новое преступление, лишь бы избавиться от последствий предыдущего, – подумалось ему. – Она способна даже использовать все свое влияние на сэра Майкла, чтоб засадить меня в сумасшедший дом!»

Я вовсе не утверждаю, что Роберт Одли струсил, однако следует признать, что дрожь ужаса охватила его, когда он припомнил те ужасные деяния, на которые способны оказывались некоторые дочери Евы, созданной в качестве веселой и приятной подруги Адама в дивных садах Эдема. Что, если способность этой женщины к притворству окажется сильнее истины и с ее помощью она уничтожит его? Она ведь не пощадила Джорджа Толбойза, случайно оказавшегося у нее на пути и угрожавшего ей крупными неприятностями; станет ли она щадить его, Роберта Одли, если он угрожает ей судом и уголовной ответственностью? Озаботилась ли природа наделить женщин милосердием, любовью и добротой в той же мере, в какой одарила их красотой и изяществом? Разве забыт ныне несчастный де Латюд, имевший несчастье оскорбить всесильную мадам де Помпадур и искупать вину за юношескую несдержанность пожизненным тюремным заключением? Он дважды бежал из тюрьмы и дважды его возвращали обратно; он же, искренне надеясь на пусть запоздалое, но все же великодушие и милосердие своей очаровательной противницы, предал себя в руки неумолимого и жестокого врага. Роберт Одли смотрел в бледное лицо стоящей перед ним женщины: прелестное и чистое лицо, освещенное светом огромных синих глаз, в которых, однако, таился странный отблеск – свидетельство опасной готовности пойти на все. И, припомнив тысячи историй о женском коварстве, он внутренне содрогнулся при мысли о том, на каких неравных условиях будет происходить борьба между ним и женой его дяди.

«Я открыл ей все свои карты, – думал он. – Однако ее карт я не знаю. Публично срывать маску, которую она носит, сейчас еще не время. Дядюшка действительно скорее сочтет меня сумасшедшим, чем поверит в ее виновность».

И тут перед ним вдруг возникло бледное лицо Клары Толбойз – серьезное, открытое, честное, так сильно отличающееся от прелестного, но капризного лица леди Одли.

«Какой же я все-таки трус, если думаю только о себе и угрожающей мне лично опасности! – подумал он. – Чем чаще я общаюсь с этой женщиной, тем больше у меня причин ужасаться тому невероятному влиянию, которое она имеет на других, и тем больше причин желать ее изгнания из этого дорогого мне дома».

Он огляделся, вокруг уже сгустился мрак. В парке было тихо, как на заброшенном кладбище, стены которого отгораживали его от мира живых.

«Именно здесь, в этом старом саду она встретилась с Джорджем Толбойзом в день его исчезновения! – вдруг понял Роберт. – Интересно, где именно произошла эта встреча, где он посмотрел ей в прекрасные и жестокие глаза и обвинил во лжи?»

Леди Одли, слегка опираясь рукой на другой столб колодца, нетерпеливо постукивала маленькой ножкой по толстому стволу могучего куста, время от времени украдкой поглядывая на своего теперешнего врага.

– Значит, между нами начинается война, миледи, – торжественно произнес Роберт. – Битва не на жизнь, а на смерть. Вы не пожелали воспользоваться моим предупреждением. Вы не желаете раскаяться в своих гнусных преступлениях и бежать отсюда куда глаза глядят, подальше от того великодушного и немолодого джентльмена, которого обманули с помощью своей фальшивой красоты и невинности. Вы предпочитаете остаться. Значит, вы бросаете мне открытый вызов?

– Именно так, – отвечала леди Одли, поднимая голову и глядя молодому барристеру прямо в глаза. – Я не вижу своей вины в том, что племянник моего мужа сошел с ума, избрав именно меня жертвой нелепой навязчивой идеи.

– Что ж, быть по сему, – согласился Роберт. – Джорджа Толбойза в последний раз видели, когда он входил в парк через ту самую маленькую калитку, которую мы только что открывали с вами. В последний раз его слышали, когда он расспрашивал о вас. Слуги видели, как Джордж вошел в сад, однако никто не видел, как он его покинул. И я думаю, что он его и не покидал. Я думаю, что именно здесь он и встретил свою смерть, что тело его лежит, сокрытое в укромном уголке или тихом водоеме старого парка. И я непременно организую самые тщательные поиски его тела и не остановлюсь даже перед тем, чтобы сровнять с землей сам старый дом и выкорчевать все деревья в этом саду, пока не разгадаю тайну смерти моего дорогого друга!

Люси Одли издала протяжный, низкий вопль, похожий на рыдание, и воздела руки над головой в немом отчаянии. Но не сказала ни слова в ответ на чудовищные обвинения Роберта. Потом руки ее медленно опустились, и она стояла, не сводя глаз с молодого человека. Ее бледное лицо словно светилось во мраке, широко распахнутые синие глаза сверкали.

– Вам никогда не дожить до конца вашего расследования, – наконец произнесла она. – Я раньше убью вас! Что вам, в конце концов, от меня нужно? Почему вы не оставите меня в покое? Какое зло причинила я лично вам? Зачем вы меня так злобно преследуете, выслеживаете, шпионите за мной? Вы хотите свести меня с ума? А вам известно, что это такое – безумная женщина? О нет! Вам это не известно! – вскричала вдруг миледи со странным смехом. – Вам это не известно, иначе вы никогда бы не…

Она внезапно замолкла и взяла себя в руки. В этот миг она была удивительно похожа на своего пьяницу-отца – та же гордость, отчаянная гордость на самом краю несчастья.

– Уезжайте, мистер Одли, – сказала она. – Вы совершенно утратили разум! Уверяю вас, вы сумасшедший.

– Я уеду, миледи, – спокойно отвечал Роберт. – Я бы даже простил вам ваши преступления из сострадания к пережитым вами несчастьям. Но вы не пожелали внять моему предупреждению. Я хотел проявить милость и великодушие по отношению к живым – теперь же мне остается только выполнить свой долг по отношению к мертвым.

И он решительно зашагал прочь от колодца, укрытого в тени лип. Леди Одли медленно следовала за ним по длинной темной аллее. Миновав мостик и железную калитку, Роберт увидел, как из маленькой застекленной двери, что вела в обшитую дубовыми панелями комнату в дальнем крыле дома, выбежала Алисия. Она тут же заметила своего кузена, как раз подходившего к крыльцу.

– Господи, я повсюду разыскиваю вас, Роберт! – воскликнула она. – Папа спустился в библиотеку и, я уверена, будет очень рад вас видеть.

При звуках этого юного голоска молодой человек вздрогнул. «Боже правый! – подумал он. – Неужели обе эти женщины сделаны из одного и того же теста? Возможно ли, чтобы эта молодая девушка, неспособная скрыть ни единого порыва своей невинной души, состояла из такой же плоти и крови, что и несчастная преступница, чья тень сейчас падает на дорожку?»

Он перевел взгляд с Алисии на леди Одли, которая стояла у входа, ожидая, когда он даст ей пройти.

– Не знаю, что происходит с вашим кузеном, Алисия, – заявила миледи. – Он сегодня столь забывчив и эксцентричен, что некоторые его поступки совершенно недоступны моему пониманию!

– Правда? – воскликнула мисс Одли. – Однако мне кажется – особенно если судить по тому, сколько длился ваш тет-а-тет, – вы все же пытались его понять!

– О да, – тихо сказал Роберт, – теперь мы с миледи отлично понимаем друг друга. Однако уже слишком поздно, так что я хотел бы попрощаться с вами, милые дамы. Я буду сегодня ночевать в Маунт-Станнинг – у меня там одно срочное дело. А с дядюшкой мы увидимся завтра.

– В чем дело, Роберт? – воскликнула Алисия. – Неужели же вы уедете, так и не повидавшись с папой?

– Увы, дорогая, – ласково ответил ей молодой человек. – Меня немного беспокоит одно не слишком приятное дельце, так что сегодня мне лучше с дядюшкой не встречаться. Спокойной ночи, Алисия. Я непременно заеду завтра. Или в крайнем случае напишу вам.

Он пожал руку кузине, поклонился леди Одли и двинулся к темнеющим воротам.

Миледи и Алисия смотрели ему вслед, пока он не исчез из виду.

– Что это, Господи помилуй, случилось с моим кузеном? – изумленно воскликнула Алисия, когда Роберт окончательно растворился во мраке. – И что означают эти бесконечные нелепые поездки? И какое-то еще неприятное дело? Подумаешь, оно, видите ли, вывело его из равновесия! Наверное, ему, несчастному, все-таки навязали какое-нибудь судебное дело! Какой-нибудь гадкий прокуроришка-неудачник постарался, и теперь бедняга Роберт бесится от ощущения собственной некомпетентности!

– А вы когда-нибудь пытались разобраться в характере вашего кузена, Алисия? – после некоторой паузы спросила миледи очень серьезно.

– В его характере? О нет, леди Одли. Да и зачем это мне? Там и понимать-то нечего: любому сразу становится ясно, что Роберт – просто ленивый и эгоистичный сибарит, которого ничто в мире не волнует, кроме собственного покоя и комфорта.

– А вам никогда не казалось, что он несколько эксцентричен?

– Эксцентричен? – повторила Алисия, чуточку надув свои алые губки и пожимая плечами. – Ну, в общем, да, в какой-то степени… Хотя, по-моему, это обычное оправдание, которое всегда находится для подобных людей. Да, полагаю, Боб эксцентричен.

– Вы мне никогда ничего не рассказывали о его родителях, – задумчиво произнесла миледи. – Вы их помните?

– Матери его я никогда не видела. Ее девичья фамилия была Дэлримпл; она считалась весьма решительной и отчаянной особой, особенно после того, как сбежала с моим дядей, в результате чего лишилась весьма приличного наследства. Она умерла в Ницце, когда бедному Бобу было всего пять лет.

– А вы о ней ничего необычного не слышали?

– Что значит – необычного? – удивилась Алисия.

– Ну, никто никогда не утверждал, что она, как говорится, «со странностями»?

– О нет! – засмеялась Алисия. – Моя тетка была женщиной весьма разумной, хоть и вышла замуж по страстной любви. Но вы ведь понимаете, она умерла, когда меня еще и на свете не было, так что меня все это не очень интересовало.

– Но дядю-то своего вы хорошо помните?

– Дядю Роберта? Ну конечно! Отлично помню.

– А он эксцентричностью не отличался? Я хочу сказать, за ним не водилось каких-либо странных привычек, ну, например, как у вашего кузена?

– Да, мне кажется, Роберт многое унаследовал от отца. Дядя Роберт всегда относился к людям в точности так же равнодушно, как и мой дорогой кузен. Но поскольку он был прекрасным мужем и любящим отцом, да к тому же – отличным хозяином, никто никогда его мнения не оспаривал.

– Стало быть, он все же был эксцентричен?

– Да, можно сказать и так. Пожалуй, его считали чуточку эксцентричным.

– Вот как! – произнесла миледи удовлетворенно. – Так я и думала. Вы знаете, Алисия, что сумасшествие обычно чаще передается от отца к сыну, чем от отца к дочери, и от матери к дочери, а не от матери к сыну? Ваш кузен Роберт – весьма привлекательный молодой человек и, как мне кажется, очень добрый, но за ним нужен глаз да глаз. Боюсь, Алисия, рассудок его не совсем в порядке!

– Боже мой! – воскликнула Алисия возмущенно. – Вам это просто показалось, миледи! Или же… или… или вы пытаетесь меня напугать? – добавила она, встревожившись.

– Я только хочу предупредить вас, Алисия: будьте настороже, – сказала леди Одли. – Мистер Одли, весьма возможно, просто эксцентричен, как вы говорите; однако сегодня вечером он так говорил со мной, что мне до сих пор страшно, и, по-моему, он просто сходит с ума. Надо сегодня же поговорить об этом с сэром Майклом, очень серьезно поговорить!

– Поговорить с папой! – воскликнула Алисия. – Но вы же ужасно огорчите его, если выскажете подобное предположение!

– Я всего лишь хочу предупредить его, моя дорогая.

– Но он вам ни за что не поверит! Он только посмеется над вашими опасениями.

– Нет, Алисия, он поверит! Он поверит всему, что я ему скажу, – отвечала миледи со спокойной улыбкой.