Вернувшись из Уитернси, Роберт нашел у себя на столе письмо от кузины Алисии.

«Папе уже гораздо лучше, – писала юная леди, – и он очень хочет, чтоб вы приехали в Одли-Корт. Моя мачеха по какой-то необъяснимой причине вбила себе в голову, что ваше присутствие здесь совершенно необходимо, и все время надоедает мне своими пустыми расспросами о ваших передвижениях. Умоляю вас, приезжайте без промедления и успокойте наконец этих двоих людей. Любящая вас кузина.

А.О.».

«Итак, миледи озабочена моими передвижениями? – думал Роберт, в одиночестве сидя у камина и наслаждаясь трубкой. – И не просто озабочена, но сильно обеспокоена, настолько, что даже все время надоедает своей приемной дочери. Наверняка она при этом чрезвычайно мила в своей ребяческой непосредственности! Несчастное создание! Несчастная маленькая золотоволосая преступница! Ведь мы с нею ведем настоящее сражение, однако силы наши неравны. Почему она не убежит, не скроется, пока еще есть время? Я же честно предупредил ее, я открыл ей все свои карты, Господь тому свидетель. Почему же она не пытается скрыться?»

Он вновь и вновь задавал себе этот вопрос, выкуривая трубку за трубкой, пока вокруг него не повис синеватый туман и он не стал похож на безумца-алхимика, засевшего у себя в лаборатории.

«Почему она не бежит, не пытается скрыться? Тогда мне не пришлось бы нести в любимый мною дом позор и горе. Я лишь выполнил бы свой долг перед пропавшим другом и перед тем великодушным человеком, что бездумно доверился этой пустышке. Господи, я никого не хочу карать! Я никогда никому не мстил и никого не преследовал. Я и сейчас просто желаю исполнить свой долг. Придется мне, видно, предупредить ее еще раз, открыто и честно, и тогда…»

И ему представилось мрачное будущее без единого светлого проблеска в черном мареве неизвестности, скрывавшем грядущие пути и деяния и не дававшем надежде проникнуть в день сегодняшний. Теперь Роберта все время преследовала мысль о том горе, которое он вынужден будет принести своему доброму дядюшке, о том позоре, который угрожал сэру Майклу. Однако время от времени эти мрачные видения заслонял собой образ Клары Толбойз, которая властно звала его вперед, к раскрытию тайны гибели ее брата.

«Может, стоит снова поехать в Саутхемптон и попытаться разузнать о той женщине, что умерла в Вентноре? – размышлял Роберт. – Может быть, следует действовать тайно, например, подкупить мелких соучастников этого гнусного заговора и таким образом добраться до трижды виновного главного преступника? Нет! Так действовать нельзя, пока не испробованы все иные пути к раскрытию тайны. Тогда, наверное, следует отправиться к этому жалкому мистеру Молдону и предъявить ему обвинение в постыдном обмане моего бедного друга? Я ведь совершенно уверен, что старик является ее соучастником. Впрочем, жаль терзать несчастное создание, он и без того с ума сходит от страха, я ведь уже устроил ему сущую преисподнюю всего несколько недель назад. Нет! Пожалуй, я отправлюсь прямо к главной заговорщице и сорву с нее роскошную вуаль, под которой она прячет свой гнусный лик! Вырву у нее эту тайну! А узнав о судьбе своего несчастного друга, навсегда изгоню ее из старого благородного дома, который она обесчестила своим присутствием!»

На следующий день рано утром Роберт выехал в Эссекс и уже около одиннадцати был в Одли.

Несмотря на ранний час, миледи уже уехала: отправилась в Челмсфорд вместе с падчерицей, чтобы пройтись по магазинам. Потом она намеревалась нанести несколько визитов в окрестностях города, так что ее ждали не раньше вечера. Сэру Майклу было гораздо лучше, и он даже собирался после полудня спуститься вниз. Не угодно ли мистеру Одли подняться наверх, в комнату сэра Майкла?

Нет, Роберт сейчас меньше всего хотел видеть своего дядю. Что он мог ему сказать? Он понятия не имел, как подготовить сэра Майкла к той беде, которая уже готова обрушиться на его седую голову, как смягчить этот удар судьбы, как облегчить неотвратимые страдания его благородного и доверчивого сердца.

«Даже если б я мог простить ей то зло, что она причинила моему другу, – думал Роберт, – я бы все равно продолжал ее ненавидеть, ибо она навлекла страшное горе на благородного человека, так ей доверявшего!»

Он сказал слуге, что хочет пройтись и вернется к обеду, и медленно пошел по дороге в поля, раскинувшиеся между усадьбой и деревней; на лице его было чрезвычайно мрачное выражение, он весь сгорбился, будто под невыносимым бременем надвигающегося несчастья.

«Пойду-ка я на кладбище, – решил он. – Поброжу среди могил, почитаю надписи на надгробиях… Ничто уже не может испортить мне настроение, даже вид кладбища!» Он шел сейчас по той же дороге средь лугов, по которой спешил на станцию седьмого сентября, когда пропал Джордж Толбойз. Он вспоминал, как бежал в тот день, задыхаясь, совершенно непривычный к быстрой ходьбе или бегу, и как чувство ужаса все больше овладевало его душой.

«Почему я тогда сразу ощутил такой ужас? – подумал он вдруг. – И почему мне сразу показалось, что исчезновение Джорджа связано с какой-то тайной? Что это, предчувствие или я начинаю сходить с ума? А что, если я полностью во всем ошибаюсь? Что, если цепь улик, выкованная мной самим, – просто плод моего больного воображения? Что, если все здание, выстроенное мною из ужасных подозрений, – не более чем скопище причуд, болезненных фантазий холостяка-ипохондрика? Мистер Харкурт Толбойз не видит никакой связи между событиями, из которых я создал ужасную и таинственную историю. Я выкладываю перед ним все собранные улики, звено за звеном, однако же он словно не замечает, что они составляют единую цепь. О Господи, неужели было бы лучше, если бы эта тайна осталась только в моей памяти?.. – Он горько улыбнулся и покачал головой. – Нет, ведь у меня в кармане лежит ее письмо – прямая улика, указывающая на заговор. И мне остается одно: раскрыть самую мрачную часть тайны леди Одли».

Он не стал заходить в деревню, а обошел ее по лугу. Церковь была расположена в некотором отдалении от главной и единственной улицы деревни, и грубо сколоченная деревянная калитка кладбища выходила прямо на широкий луг, с одной стороны ограниченный ручьем и спускавшийся в поросшую травой долину, где небольшими стадами паслась скотина.

Роберт медленно поднялся по склону холма, следуя поворотам узкой тропинки, и добрался до кладбищенской калитки. Гнетущее спокойствие окружающего ландшафта полностью совпадало с его собственным мрачным настроением. Одинокая фигура какого-то старика, неспешно ковылявшего по дальнему краю луга, была, казалось, единственной человеческой фигурой в этом сером безмолвном пространстве, а дым, поднимавшийся над деревней, – единственным проявлением человеческой деятельности. Медленно двигавшиеся стрелки церковных часов были тем единственным свидетельством, благодаря которому случайный путник мог убедиться, что время, обычно весьма замедленное в таких деревнях, не остановилось совсем.

Нет, был и еще один признак жизни. Когда Роберт открыл калитку и меланхолично двинулся по кладбищу, до него из полуоткрытого окна церкви донеслись звуки органа.

Он остановился, прислушиваясь, казалось, это импровизировал профессиональный органист.

«Кто бы мог подумать, что в здешней церкви такой прекрасный орган! – подумал Роберт. – В прошлый раз школьный учитель аккомпанировал детям, пользуясь самыми примитивными аккордами. Вот уж никогда не подумал бы, что этот старый орган способен так дивно звучать!»

Он облокотился об ограду и замер, стараясь не нарушить печального очарования, навеянного музыкой органа. Звуки, то громко вскрикивая, то почти шепча, неслись к нему сквозь туман, висевший в зимнем воздухе, и успокаивали, убаюкивали его, снимая тяжкое предчувствие приближающегося несчастья.

Он тихо прикрыл калитку и пересек небольшую посыпанную гравием площадку перед входом в церковь. Дверь была незаперта. Роберт вошел и оказался в крытой галерее, откуда узкая лесенка вела наверх, на хоры и на колокольню. Он снял шляпу и, приоткрыв дверь с галереи в помещение собственно церкви, тихо вступил в священные пределы, где в будни всегда стоял запах сырости и плесени. Роберт подошел к ограждению алтаря и оттуда принялся обозревать всю церковь. Маленький балкончик, где сидел органист, был как раз напротив него, но тонкие зеленые занавески были плотно задернуты, так что того, кто сейчас играл, видно не было.

А музыка продолжала звучать. Органист перешел к вариациям на тему Мендельсона, и грустная мелодия тронула Роберта до глубины души. Он еще немного побродил по закоулкам церкви, изучая траченные временем надгробья давно усопших и забытых людей и наслаждаясь игрой органиста.

«Если бы бедный Джордж умер у меня на руках и я сам похоронил его в этой тихой церкви, в одном из тех склепов, над которыми сегодня бродил, – размышлял Роберт, читая полустертые надписи на мраморных плитах, – я был бы уверен, что он умер и достойным образом похоронен. А так – какая все-таки ужасная вещь, эта неопределенность! И подозрения! Они мне всю жизнь отравили!»

Он глянул на часы.

«Половина второго. До возвращения миледи еще часа четыре или пять. Какая скука! Ох уж эти утренние визиты! Сплошные церемонии и изъявления дружеских чувств – просто прелесть! Но боже мой, какая все же эта женщина – великолепная актриса! Какая плутовка! Какая обманщица! Впрочем, недолго ей осталось играть свою комедию под крышей дядюшкиного дома. Хватит с меня дипломатических уловок! Она отказывается понимать намеки? Хорошо же, сегодня я выскажусь напрямую!»

Орган замолк, и Роберт услышал, как закрывают инструмент.

«Надо бы взглянуть, каков этот новый органист, – решил он. – Что за человек решил похоронить такой талант в жалкой деревушке, великолепно играя фуги Мендельсона за какие-то шестнадцать фунтов в год!»

Роберт прислонился к стене, ожидая, когда органист спустится вниз по крутой лестнице. Его измученная печалью душа искала любой возможности немного отвлечься от мрачных размышлений в предстоящие четыре-пять часов ожидания, так что сейчас он предоставил полную свободу своему любопытству. Первым по узкой каменной лестнице спустился мальчик в холщовых штанах и темной полотняной рубашке, который производил довольно много шума своими грубыми башмаками; лицо мальчика покраснело от напряжения – ему, видно, пришлось немало потрудиться, раздувая мехи старого органа. Следом за ним спустилась молодая женщина, очень просто одетая, в черном шелковом платье и большой серой шали, при виде Роберта она вздрогнула и побледнела.

Это была Клара Толбойз.

Из всех людей на свете Роберт меньше всего ожидал, да и желал, встретить здесь именно ее. Она, правда, говорила, что собирается поехать погостить к каким-то друзьям, которые живут в Эссексе; но графство достаточно велико, а деревушка Одли – одна из самых глухих. То, что сестра пропавшего Джорджа оказалась здесь, где была в состоянии наблюдать за всеми действиями Роберта и на основании этих действий делать выводы о том, в каком направлении работает его мысль – вплоть до выявления предполагаемого виновника, – все это делало для Роберта взятую им на себя миссию еще более затруднительной. Он снова вспомнил о том, как безнадежно пытался ей объяснить что-то о ведущей его самого руке Всевышнего…

Клара Толбойз заговорила первой:

– Вы удивлены, встретив меня здесь, мистер Одли?

– Весьма удивлен.

– Я же говорила вам, что собираюсь в Эссекс. Я уехала из дому позавчера. Я как раз собиралась выезжать, когда получила ваше телеграфное сообщение. А те друзья, о которых я вам говорила, живут неподалеку, в Маунт-Станнинге: это новый пастор и его жена, миссис Мартин. Сегодня утром мы с ней приехали в Одли, чтобы осмотреть деревню и церковь. Миссис Мартин нужно еще было вместе с помощником пастора и его женой навестить местную школу, ну а я осталась здесь и немного поиграла на этом старом органе. Я и не предполагала, что эта деревушка называется Одли. Видимо, это от вашей фамилии?

– Да, вероятно, – отвечал Роберт, поражаясь спокойствию молодой женщины, которое резко контрастировало с его собственным замешательством. – Насколько я помню, существовала какая-то история об одном нашем предке, коего звали Одли из Одли, он жил во времена Эдуарда Четвертого. Там, в ограде алтаря, есть и могила, принадлежащая кому-то из рыцарей Одли, только я так и не смог запомнить, чем он был знаменит. Вы намерены здесь дожидаться ваших друзей, мисс Толбойз?

– Да, они зайдут за мной, как только покончат со своими делами.

– И затем вы вернетесь в Маунт-Станнинг?

– Да.

Роберт стоял, держа шляпу в руке, и с отсутствующим видом глядел на надгробия и низкую ограду кладбища. Клара Толбойз не сводила глаз с его бледного, осунувшегося лица.

– Вы, верно, болели после того, как побывали у нас, мистер Одли? – тихо спросила она, голос ее звучал так же печально, как только что – старый орган, на котором она играла.

– Нет, я не был болен, просто меня доконали бесконечные сомнения и трудности.

«Много ли она уже знает? – Этот вопрос все время вертелся у него в голове. – И каковы на самом деле ее подозрения?»

Он выложил ей все свои соображения, утаив лишь имена тех, кто замешан в этой таинственной истории, однако догадаться о том, что было от нее скрыто, оказалось нетрудно.

Она по-прежнему не сводила с него своих серьезных глаз, и он чувствовал, что она старается проникнуть в самые сокровенные его мысли.

«Кажется, я становлюсь игрушкой в ее руках, – думал Роберт. – В руках женщины, лицо которой так похоже на лицо моего пропавшего друга, а манера вести себя напоминает Афину Палладу. Ей же достаточно посмотреть на меня своими прекрасными карими глазами, и она легко прочтет все, что у меня на душе! Сколь же неравны наши силы – разве могу я надеяться противостоять ее красоте и уму?»

Мистер Одли откашлялся и уже приготовился распрощаться с прелестной юной леди и – бежать от нее подальше, в поля, в луга… однако Клара Толбойз остановила его, заговорив на ту самую тему, которой он любым способом старался избежать.

– Вы обещали написать мне, мистер Одли, – сказала она, – если вам удастся узнать что-либо новое, что могло бы приблизить вас к разгадке таинственного исчезновения моего брата. Но вы ничего мне не написали, стало быть, вам так и не удалось узнать ничего нового?

Роберт Одли растерянно молчал. Что он мог ответить на столь прямой вопрос?

– Цепь косвенных улик, связывающая воедино таинственную историю исчезновения вашего брата, – произнес он наконец, – скована из очень хрупких звеньев. Кажется, мне удалось добавить еще одно звено к этой цепи с тех пор, как я посетил вас в Дорсетшире.

– И вы не хотите сказать мне, что вам удалось обнаружить?

– Я бы не хотел делать этого, пока не узнаю остальное.

– Из вашего послания я поняла, что вы хотите съездить в Уитернси?

– Я уже был там.

– Правда? Значит, именно там вам удалось кое-что обнаружить?

– Именно там. Вам, вероятно, известно, мисс Толбойз, что единственный факт, на котором основаны мои подозрения, – это чрезвычайное сходство двух людей, между которыми нет никакой видимой связи; тот факт, что один человек, которого все полагают умершим, весьма похож на другого, живого. И суть заговора, жертвой которого, как я подозреваю, стал ваш брат, зиждется именно на этом сходстве. Если Хелен Толбойз, жена Джорджа, действительно умерла, как о том свидетельствуют документы, и если женщина, похороненная на кладбище в Вентноре, та самая, чье имя написано на ее могильном камне, – тогда рушатся все мои доказательства и я теряю путь к разгадке исчезновения вашего брата. Сейчас я намерен предпринять последнюю, решающую проверку. Я полагаю, что сейчас мне самое время сыграть в открытую, и надеюсь, что скоро мне удастся добиться правды.

Он говорил негромко, но с таким выражением, которое полностью выдавало силу владевших им чувств. Мисс Толбойз протянула к нему свою руку без перчатки и коснулась его запястья. Это легкое прикосновение холодных тонких пальцев пронзило все его существо мгновенной дрожью.

– Я знаю, вы не остановитесь, пока не раскроете тайну исчезновения моего брата, мистер Одли, – спокойно сказала она. – Я знаю, вы выполните свой долг по отношению к нему.

Жена приходского священника и сопровождавшие ее две женщины как раз в это время появились во дворе церкви. Роберт Одли пожал тонкую руку Клары и поднес ее пальцы к губам.

– Я ленивый и, в общем-то, никчемный человек, мисс Толбойз, – сказал он. – Но если бы я мог вернуть Джорджа к жизни, вернуть ему счастье, я бы не остановился ни перед чем – ни одна жертва не показалась бы мне чрезмерной, даже мои собственные чувства! Боюсь однако, что мне удастся лишь заглянуть в глубины этой тайны, и, стремясь к этому, я вынужден буду пожертвовать теми, кто для меня дороже всего на свете.

Он надел шляпу и торопливо пошел прочь, к калитке, выходящей на луга.

– Кто этот милый молодой человек, с которым я вас застала тет-а-тет, Клара? – смеясь, спросила миссис Мартин, подходя к входу в церковь.

– Некто мистер Одли, друг моего бедного брата.

– Не может быть! Он, вероятно, родственник сэра Майкла Одли?

– Сэра Майкла Одли?

– Да, моя милая. Сэр Майкл – самый важный и достойный господин во всем нашем приходе. Мы с вами обязательно должны нанести визит в Одли-Корт. Через пару дней, скажем. И вы сами тогда увидите, что собой представляет старый баронет и его прелестная молодая жена.

– Молодая жена? – машинально переспросила Клара Толбойз. – Разве сэр Майкл женился недавно?

– Да. Он шестнадцать лет прожил вдовцом, а потом женился на здешней юной гувернантке – особе очень хорошенькой и милой, но без гроша в кармане. Это было года полтора назад. Очень романтическая история! А ныне леди Одли считается самой красивой женщиной в графстве. Но идемте же, Клара! Лошадь уже устала нас дожидаться, а нам еще довольно долго ехать.

Клара Толбойз заняла место в маленькой повозке, которая ждала у главных ворот церкви под присмотром того самого мальчишки, что раздувал мехи органа. Миссис Мартин тряхнула вожжами, и крепкая гнедая лошадка тронулась по направлению к Маунт-Станнинг.

– А вы мне не расскажете еще о юной леди Одли? – попросила Клара после некоторого молчания. – Мне бы хотелось узнать о ней побольше. Как, например, ее девичья фамилия?

– Мисс Грэхем.

– И что, она действительно очень красива?

– Очень! Да, она очень мила, хотя и излишне ребячлива, пожалуй. Знаете, у нее такие огромные чистые синие глаза, золотистые кудри, легкие, как пух, и густые, когда они вольно спускаются ей на плечи и обрамляют лицо…

Клара Толбойз молчала. Она больше не задала ни одного вопроса.

Перед глазами у нее неотрывно стояло письмо Джорджа, написанное ей во время их медового месяца, где говорилось: «Вот я пишу тебе, а моя милая маленькая женушка внимательно наблюдает за мной. Ах, как бы я хотел, Клара, чтобы ты сейчас ее видела. Ее огромные глаза такие же чистые и синие, как небо в ясный летний день, а прелестные волосы падают пушистым водопадом на плечи, обрамляя лицо золотистым сиянием, словно у мадонны на итальянской картине…»