Роберт Одли медленно брел через безмолвную обнаженную рощу, размышляя об открытии, которое только что сделал.

«Теперь у меня в кармане, – думал он, – между листками записной книжки спрятано вещественное доказательство – то звено, что связывает одну женщину, о смерти которой Джордж Толбойз прочел в «Таймс», с другой, которая ныне правит в доме моего дяди. История жизни Люси Грэхем обрывается на пороге школы миссис Винсент. Она поступила туда в августе 1854 года. Об этом мне рассказали владелица школы и тамошняя учительница. Однако обе они не знают, откуда мисс Грэхем к ним приехала. От них мне не получить свидетельств, раскрывающих тайну ее жизни с рождения до поступления на службу в эту школу. И пока что мне не продвинуться далее в своих расследованиях. Что же предпринять теперь, если я по-прежнему намерен сдержать слово, данное Кларе Толбойз?»

Лицо его при этих мыслях все больше мрачнело, уподобляясь серому зимнему небу, отягощенному тучами подобно тому, как душа его отягощена была бременем тяжелых сомнений.

«Итак, мне совершенно ясно, что я должен делать теперь, – продолжал он размышлять. – Хоть это несет боль, горе и опустошение дому тех, кого я так люблю. Следует потянуть за найденную ниточку с другого конца, да-да, начать с другого конца и выяснить историю жизни Хелен Толбойз с момента отъезда Джорджа в Австралию до ее печальных «похорон» на кладбище в Вентноре».

Мистер Одли окликнул первый же проезжавший мимо кеб и отправился к себе домой в Темпл.

Он вернулся достаточно рано, чтобы успеть написать несколько строк Кларе Толбойз и опуститъ письмо в ящик у церкви Сент-Мартинс-Ле-Гранд.

Он писал Кларе с просьбой сообщить ему название того приморского городка, где Джордж познакомился с капитаном Молдоном и его дочерью. Несмотря на близкие отношения с Джорджем, Роберт знал очень немногое о его недолгой семейной жизни.

С того дня, когда Джордж прочитал объявление в «Таймс» о смерти своей жены, он избегал всяких воспоминаний о тех счастливых днях, которые кончились так внезапно и так горько.

К тому же при воспоминании об этом он всегда начинал яростно корить себя за то, что бросил жену и маленького сына, несомненно нанеся ей этим жестокий удар. Роберт прекрасно понимал чувства друга и никогда не пытался разговорить его. Они оба всячески избегали воспоминаний об этой печальной истории, поэтому Роберт весьма плохо осведомлен был о тех несчастьях, которые преследовали его друга в течение единственного года его семейной жизни.

Письмо, написанное Джорджем сестре через месяц после свадьбы, было отправлено из Харрогита. Стало быть, решил Роберт, именно в Харрогите Джордж с молодой женой и проводили свой медовый месяц.

Телеграфный ответ от Клары Толбойз пришел на следующий день еще до полудня.

Городок назывался Уитернси и находился в графстве Йоркшир.

Через час после получения этого сообщения мистер Одли был уже на вокзале Кингз-Кросс. Он взял билет до Уитернси на экспресс, отправлявшийся в час сорок пять.

Поезд, непрестанно гудя, мчал его на север мимо пустынных полей и равнин, покрытых снежным покровом; кое-где, впрочем, уже начинали появляться первые ростки зелени. Эта северная железная дорога была совершенно незнакома молодому барристеру, и просторы невеселых пока что зимних равнин вызывали у него дрожь своей мрачноватой заброшенностью. К тому же он ни на секунду не забывал о цели своего путешествия, и это окутывало тоскливой пеленой все, что попадалось ему на глаза. Пытаясь увлечься видами, проносящимися за окном, он тем не менее вновь и вновь обращался в мыслях своих к тому, что не переставало тревожить его душу.

Уже стемнело, когда поезд прибыл в Гулль, но путешествие мистера Одли еще не было закончено. Носильщик долго вел его по платформам, сквозь толпы пассажиров и горы разнообразного багажа, коим этим пассажирам угодно было обременять себя. Оглушенный и полусонный, Роберт едва поспевал за носильщиком, тащившим его вещи к другому поезду, который должен был по боковой ветке доставить его в Уитернси, расположенный на самом берегу Северного моря.

Через полчаса после отбытия из Гулля Роберт почувствовал первые дуновения свежего морского ветра, ворвавшегося в открытое окно купе, а еще час спустя поезд остановился на тихой пустынной станции, где виднелось всего двое или трое мрачных служителей; один из них ударил в колокол, и тот издал жуткий надтреснутый звук.

Мистер Одли был единственным пассажиром, сошедшим на этой унылой станции. Прежде чем он успел хоть немного прийти в себя или найти свой чемодан, поезд уже умчался, видимо, в какие-то более веселые места.

«Интересно, первые поселенцы в диких лесах Америки ощущали такое же одиночество, как я сейчас?» – думал Роберт, беспомощно озираясь по сторонам.

Он подозвал одного из служителей и спросил, указывая на свой чемодан:

– Вы не могли бы отнести это в какую-нибудь ближайшую гостиницу? То есть, разумеется, если тут есть гостиница и в ней можно получить приличный номер.

Служащий в ответ рассмеялся и взвалил чемодан на плечо.

– Да хоть тридцать номеров, сэр, если угодно! – сказал он. – Нынче ведь не сезон, так что мы тут нельзя сказать чтоб были работой завалены. Пожалуйте сюда, сэр.

Носильщик открыл деревянную дверь, и они вышли из здания станции на большую лужайку, покрытую остатками некогда зеленой травы. На противоположной ее стороне высился огромный прямоугольный дом, темной громадой нависая над ними. Его мрачный вид оживляли лишь два освещенных окна – одно на некотором расстоянии от другого, – которые своим красноватым отблеском напоминали спасительный свет маяка.

– Это гостиница «Виктория», сэр, – сказал носильщик. – Вы просто не поверите, какие толпы народу собираются тут летом!

Глядя на пустынную лужайку, на безлюдные беседки и темные окна гостиницы, было действительно довольно трудно представить себе, что здесь веселятся отдыхающие, наслаждаясь прекрасной летней погодой; однако Роберт ответил носильщику, что вполне ему верит, и безропотно проследовал за своим провожатым к небольшой двери в боковой стене огромной гостиницы, через которую они попали в довольно уютный бар, где более скромные из постояльцев могли получить любые прохладительные и иные напитки в соответствии с содержимым своего кошелька и не проходить для этого сквозь строй грозных швейцаров в белых жилетах, охраняющих главный вход.

В этот февральский вечер в отеле было очень мало постояльцев, и хозяин лично проводил Роберта в огромный и совершенно пустой зал, уставленный темными полированными столами и креслами с набитыми конским волосом сиденьями, который он называл «кофейной залой».

Мистер Одли уселся возле железной решетки камина и вытянул усталые ноги на коврик, а хозяин тем временем помешал кочергой уголья и подбросил дров, после чего сноп ревущего пламени ринулся в каминную трубу.

– Если вам угодно ужинать в отдельном кабинете, сэр… – начал было хозяин.

– Нет, благодарю вас, мне и здесь достаточно удобно, – отвечал Роберт небрежно. – А если вы прикажете подать баранью отбивную и пинту шерри, будет просто отлично.

– Конечно, сэр.

– И вы меня еще больше обяжете, если уделите мне несколько минут для разговора.

– С огромным удовольствием, сэр, – улыбаясь, заявил хозяин. – В такое время года у нас так мало гостей, что мы только рады услужить тем, кто все-таки заезжает сюда. Любые сведения обо всех достопримечательностях Уитернси и его окрестностей, все что угодно, сэр, – добавил он, невольно цитируя путеводитель, который всегда старался всучить посетителям своего заведения. – Я буду просто счастлив, сэр…

– Нет, сведения касательно окрестностей Уитернси мне не требуются, – сказал Роберт, с трудом останавливая этот словесный поток. – Я хотел бы задать вам несколько вопросов о людях, которые когда-то здесь жили.

Хозяин улыбнулся и поклонился, давая понять, что готов пересказать биографии буквально всех обитателей приморского курортного городка, если мистеру Одли будет угодно.

– А сами вы здесь давно живете? – спросил Роберт, доставая из кармана записную книжку. – Вы не будете возражать, если я кое-что запишу?

– Что вы, сэр, конечно нет, – отвечал хозяин с огромным воодушевлением, словно предвкушая торжественность момента. – Любые сведения, какими я располагаю и которые могут представлять для вас ценность…

– Да, спасибо, – пробормотал Роберт, снова прерывая бесконечный поток слов. – Итак, вы живете здесь…

– Шесть лет, сэр.

– Стало быть, с пятьдесят третьего года?

– Даже с ноября пятьдесят второго, сэр. Прежде у меня было небольшое дело в Гулле. А эту гостиницу закончили строить в октябре, после чего я сюда и переехал.

– Вам известен некий флотский лейтенант в отставке по имени Молдон, который, насколько я знаю, тогда здесь проживал?

– Капитан Молдон, сэр?

– Да, его обычно так и называют. Значит, вы помните его?

– Да, сэр. Капитан Молдон был одним из наших постоянных клиентов. Он любил проводить вечера вот в этой самой зале, сэр, хотя стены тогда были еще сырые, и мы почти год не имели возможности оклеить их обоями. Дочь капитана Молдона потом вышла замуж за молодого офицера, который прибыл сюда вместе со своим полком на Рождество пятьдесят второго. Они поженились здесь, сэр, и уехали на континент. А через полгода снова вернулись сюда. Но потом этот молодой джентльмен сбежал в Австралию, бросив свою жену недели через две после того, как она родила. Эта история наделала в Уитернси шуму, сэр, должен вам сказать! И молодой женщине… миссис… миссис… нет, забыл, как ее звали…

– Миссис Толбойз, – подсказал Роберт.

– Точно, сэр, миссис Толбойз. Так вот, ей здесь все очень сочувствовали, сэр. Она была такая хорошенькая и такая, знаете ли, обходительная, что стала всеобщей любимицей.

– Вы не могли бы припомнить, как долго мистер Молдон и его дочь оставались в Уитернси после внезапного отъезда мистера Толбойза? – продолжал спрашивать Роберт.

– Ну, я точно не помню, сэр, – отвечал хозяин, подумав. – Нет, не могу сказать, сколько еще они тут пробыли. Я помню, как мистер Молдон сидел здесь и рассказывал, как скверно с ними обошлись и как его дочь обманул тот молодой человек, которому он так верил; только я вряд ли могу сказать, сколько времени прошло, прежде чем они покинули Уитернси. Однако это точно знает миссис Баркам! – вдруг встрепенулся он.

– Миссис Баркам?

– Да, миссис Баркам, хозяйка того дома, где жили мистер Молдон и его дочь. Она очень милая и вежливая дама, весьма добродушная, и я уверен, она расскажет все, что вам угодно знать.

– Благодарю вас, я непременно завтра же навещу миссис Баркам. Нет, погодите, еще один вопрос к вам. Вы бы узнали миссис Толбойз, если бы она вам вдруг встретилась?

– Конечно, сэр, как и любую из собственных дочерей!

Роберт Одли записал адрес миссис Баркам в свою записную книжку, в одиночестве съел ужин, запил его двумя бокалами шерри, выкурил сигару и удалился в свой номер, где уже предусмотрительно разожгли огонь в камине.

Вскоре он уснул, измученный длительными переездами из города в город, которые ему пришлось совершить за последние два дня; но сон его не был глубоким, и он все время слышал завывание ветра за окном, вольно гулявшего по открытым песчаным пляжам, и шум волн, монотонно накатывавшихся на низкий берег. Под аккомпанемент этих унылых звуков меланхолические мысли, навеянные безрадостной поездкой, вновь и вновь возникали в его мозгу, сплетаясь со сновидениями и превращаясь в явления, которых никогда не было да и не могло быть в реальности, но которые имели некое смутное отношение к реальным событиям, застрявшим в его памяти.

Среди этих тревожных видений ему являлся Одли-Корт, почему-то вырванный из привычного окружения – зеленых пастбищ и тенистых живых изгородей Эссекса – и перенесенный на пустынный северный берег, одинокий и беззащитный, где ему угрожало угрюмое бушующее море, волны которого вздымались все выше и выше, словно намереваясь сокрушить своей мощью тот дом, который он так любил. В огромных волнах, все ближе и ближе подступавших к старинному дому, Роберт все чаще видел среди серебристой пены чье-то бледное лицо; он сразу понял, что это миледи, превратившаяся в русалку и зовущая сэра Майкла к себе, в гибельную пучину. А позади бушующих волн, на самом горизонте поднимались тяжелые черные тучи, темнее самой темной ночи; однако у самой воды уже виднелась тонкая полоска светлого неба, и сквозь эту узкую щель в сплошном мраке грозовых облаков пробивались слабые лучи солнца, освещая страшные валы, которые медленно, очень медленно успокаивались и откатывались прочь от старого дома, по-прежнему твердо стоявшего на берегу.

Роберт проснулся, весь во власти этого кошмара, но с ощущением физического облегчения, словно тяжелый камень, который всю ночь лежал у него на груди, наконец свалился.

Он вновь заснул и не просыпался до тех пор, пока яркий свет зимнего солнца не пробрался сквозь занавеси на окне и громкий голос служанки не возвестил из-за двери, что уже половина девятого. Без четверти десять Роберт уже вышел из гостиницы «Виктория» и зашагал по пустынной улице вдоль ряда домов, фасадами обращенных к морю.

Эти непритязательные угловатые строения тянулись до самой небольшой гавани, где стояли на якоре два-три торговых судна да пара угольщиков. За гаванью возвышались холодные и серые на фоне зимнего неба огромные армейские казармы; от ближайших домов казармы отделял узкий овраг, через который был перекинут железный подъемный мост. Красный мундир часового, который прохаживался между двумя пушками, установленными под разными углами к стене казармы, был единственным ярким пятном, разнообразившим эту унылую картину, где преобладали серые тона – каменные дома и свинцовое море.

С одной стороны гавани располагался длинный каменный пирс, уходивший так далеко в угрюмое море, словно был построен специально для какого-нибудь современного Тимона, слишком погруженного в мизантропию, чтобы удовлетвориться уединенностью Уитернси, и стремящегося удалиться от людей как можно дальше.

Именно на этом пирсе Джордж Толбойз впервые встретился со своей будущей женой. Тогда светило яркое солнце и громко играл военный оркестр. Юный корнет впервые поддался очарованию сладких грез – фатальное увлечение, ставшее трагедией всей его последующей жизни.

Роберт с ненавистью окинул взглядом жалкий городишко.

«Что за гибельные места! – подумал он. – Молодой сильный мужчина приезжает сюда, всем довольный и совершенно счастливый, еще почти не зная женщин и разве что встречаясь с ними на выставках цветов или на балах; о слабом поле ему известно не больше, чем о строении далеких созвездий или планет; он еще не представляет, что это – настоящий водоворот, никогда не прекращающий вращения чудовищный волчок, скрытый под облаками розового или голубого очаровательного воздушного платьица. И вот он приезжает в такой городишко, и весь его мир внезапно уменьшается до какой-то полудюжины акров, а огромная Вселенная оказывается запихнутой в дамскую картонку для шляп. Ранее далекие от него создания, такие прежде прекрасные и недоступные, теперь вдруг непрерывно мелькают у него прямо под носом; и прежде чем у него достанет времени оглядеться и прийти в себя, вот вам, пожалуйста! Он уже околдован, заключен в магический круг, все чары пущены в ход, звучат волшебные заклинания, и жертва полностью теряет способность владеть собой, подобно принцу из восточной легенды, чьи ноги обратились в мрамор».

Погруженный в подобные размышления, Роберт Одли добрался наконец до дома, который ему указали. Его встретила строгая преклонных лет служанка, которая незамедлительно провела его в такую же строгую и такую же старую гостиную. Миссис Баркам, добродушная матрона лет шестидесяти, сидела в мягком кресле у сверкающего чистотой камина, в котором пылал яркий огонь. Преклонных лет терьер, чья черная шерсть была сильно разбавлена сединой, спал у миссис Баркам на коленях. Все предметы в гостиной были столь же преклонного возраста, как и их хозяева; здесь витал дух скромности, уюта и чистоты – свидетельство покоя и умиротворения.

«А здесь было бы совсем неплохо поселиться, – подумал Роберт. – И часами наблюдать за морем, за тем, как седые валы набегают на серый песок под серым небом… Да, я хотел бы здесь жить, молиться, перебирая четки, под цветущей в горшке розой, каяться в грехах и предаваться покою».

Он уселся в кресло, предложенное миссис Баркам, и положил свою шляпу прямо на пол. Пожилой терьер тут же спрыгнул с колен хозяйки и начал тявкать на шляпу, выражая свое полное неодобрение этим поступком.

– Полагаю, сэр, вы хотели бы – успокойся, Дэш! – снять один из коттеджей? – сказала миссис Баркам, мысли которой явно не стремились выходить за рамки привычного быта, а жизнь все последние двадцать лет неизменно вращалась вокруг сдачи жилья внаем.

Роберт Одли объяснил цель своего визита.

– Прошу вас, ответьте мне на один простой вопрос, – сказал он в заключение. – Я желаю знать точную дату отъезда миссис Толбойз из Уитернси. Владелец гостиницы «Виктория» сообщил мне, что вы, видимо, хорошо помните этих людей.

Миссис Баркам задумалась.

– Да, я могу сообщить вам дату отъезда капитана Молдона, – произнесла она наконец, – поскольку он так и остался мне должен довольно значительную сумму, у меня все это точно записано, но вот что касается миссис Толбойз…

Миссис Баркам снова умолкла и через некоторое время спросила:

– Вам известно, что миссис Толбойз пришлось уехать отсюда внезапно?

– Нет, этот факт мне не известен.

– Вот как! А ведь ей нелегко пришлось, бедняжке! После исчезновения мужа она пыталась сама зарабатывать на жизнь, давая уроки музыки – она ведь прекрасно играла на фортепиано! – и зарабатывала неплохо, насколько я помню. Но, по-моему, отец отнимал у нее все деньги и тратил их в пабах и тавернах. Как бы то ни было, однажды вечером они здорово поссорились, и на следующее утро миссис Толбойз уехала из Уитернси, оставив своего малыша у кормилицы по соседству.

– И вы не помните точную дату ее отъезда?

– Боюсь, что нет, – отвечала миссис Баркам. – Ой, погодите! Ведь капитан Молдон написал мне как раз в тот день, когда уехала его дочь! Он очень переживал, бедный старый джентльмен! Знаете, он всегда прибегал к моим советам, если с ним случалось несчастье. Если я сумею отыскать это письмо, там наверняка есть дата… знаете, обычно люди ставят на письмах число…

Мистер Одли не мог отрицать справедливости этих слов.

Миссис Баркам отошла к столу, стоявшему подле окна, на котором громоздилась старомодная конторка красного дерева, оклеенная изнутри зеленым сукном и битком набитая разными документами и бумагами, пребывавшими в полном беспорядке, – письмами, счетами, расписками, инвентарными списками, бумагами из налогового управления… И среди всего этого миссис Баркам принялась отыскивать письмо капитана Молдона.

Мистер Одли терпеливо ждал, глядя на серые облака, плывущие по серому небу, и серые корабли, скользящие мимо по серому морю.

Минут через десять поисков, сопровождавшихся шуршанием, потрескиванием, разворачиванием и сворачиванием бумаг, миссис Баркам с торжеством воскликнула:

– Я его все-таки нашла! И тут еще записочка внутри – от миссис Толбойз!

Лицо Роберта Одли вспыхнуло при виде этих бумаг.

«Тот, кто выкрал из сундучка Джорджа письма Хелен Толбойз, забравшись ко мне в квартиру, мог бы не беспокоиться на сей предмет!» – подумал он торжествующе.

Письмо старого моряка было коротким, и почти каждое слово в нем было подчеркнуто.

«О, мой единственный дорогой и великодушный друг!» – начиналось сие послание. (Мистер Молдон явно злоупотреблял великодушием старой дамы, слишком редко выплачивая в срок арендную плату за один из ее коттеджей и вечно умудряясь разжалобить ее своим положением.)

«Я просто в отчаянии. Моя дочь меня покинула! Вы легко можете представить себе, каково мне сейчас. Мы с ней немного повздорили вчера по денежному вопросу – этот вопрос всегда был для нас истинным камнем преткновения. А нынче утром я, к ужасу своему, обнаружил, что Хелен исчезла! Прилагаю к своему письму записку от нее, которую нашел на столике в гостиной.

Нет слов, чтобы передать, как я расстроен и несчастен!

Вечно ваш Генри Молдон.

16 августа 1854 года».

Записка от миссис Толбойз была еще короче:

«Я необычайно устала от здешней жизни и желаю, если удастся, начать новую. Я уезжаю отсюда в широкий мир, порвав все связи, которые приковывают меня к проклятому прошлому, и стану искать иную судьбу в иных местах. Простите меня, если я бывала порой капризна или несносна. Вы должны простить меня – ведь вы знаете, почему я стала такой! Вам одному известна тайна, которая служит ключом ко всей моей жизни.

Хелен Толбойз».

Эти строки были написаны почерком, который Роберт Одли так хорошо знал и помнил.

Он довольно долго задумчиво изучал письмо Хелен Толбойз.

Каков же смысл последних двух предложений этой короткой записки? «Вы должны простить меня – ведь вы знаете, почему я стала такой! Вам одному известна тайна, которая служит ключом ко всей моей жизни».

Тщетно пытался он понять, что все это значит, однако не находил ни одного объяснения, способного пролить свет на смысл этих слов.

Итак, дата отъезда Хелен, как то подтверждалось письмом мистера Молдона: 16 августа 1854 года. А мисс Тонкс была уверена, что Люси Грэхем появилась в школе на Кресент-Виллаз 17 или 18 августа того же года. Между отъездом Хелен Толбойз из маленького курортного городка в Йоркшире и прибытием Люси Грэхем в Бромптон не прошло и сорока восьми часов. Может быть, это звено было и не слишком значительным в цепи косвенных улик, которые собирал Роберт, но тем не менее звено это заняло четко определенное место в этой цепи.

– Мистер Молдон получал письма от своей дочери после того, как она уехала из Уитернси? – спросил он.

– Да, кажется, получал, – отвечала миссис Баркам. – Но я его в ту пору видела нечасто. Мне пришлось заставить его, беднягу, выставить имущество на торги, потому что он задолжал мне за пятнадцать месяцев, и после продажи его жалкой мебели выселить его из моего дома. Мы все же расстались добрыми друзьями – несмотря на то, что я довольно жестоким способом заставила его расплатиться; после чего старый джентльмен отправился в Лондон вместе с малышом, которому едва минул годик.

Больше миссис Баркам ничего не могла припомнить, да и у Роберта больше к ней вопросов не было. Он спросил разрешения временно оставить у себя два письма, написанные отставным лейтенантом и его дочерью, и покинул дом, унося новые свидетельства в своей записной книжке.

Вернувшись прямо в гостиницу, он сразу спросил расписание поездов. Экспресс до Лондона отправлялся из Уитернси в четверть второго. Роберт отправил чемодан на станцию, расплатился по счету и все оставшееся время ходил взад-вперед по каменной террасе, дожидаясь времени отъезда.

«Итак, – думал он, – мне удалось проследить историю жизней Люси Грэхем и Хелен Толбойз до того момента, где эти жизни пересекаются. Теперь нужно выяснить, что за женщина похоронена на кладбище в Вентноре под именем Хелен Толбойз».