Роберт покинул Одли-Корт на следующее утро, выехав самым ранним поездом. В начале десятого он был уже в Лондоне, однако в Темпл не поехал, а взял кеб и направился прямо на Кресент-Виллаз, в Западный Бромптон. Он прекрасно понимал, что не обнаружит там никакой миссис Винсент, которая ему так нужна, как не нашел ее и сэр Майкл несколько месяцев назад, однако рассчитывал, что сможет получить хоть какие-нибудь сведения о ее новом местожительстве.

«Миссис Винсент была при смерти, – рассуждал он. – Так было сказано в телеграфном сообщении. Если мне удастся ее найти, я, по крайней мере, смогу удостовериться в том, что сообщение не было поддельным».

Найти Кресент-Виллаз оказалось делом довольно затруднительным. Дома здесь были большие, однако сплошь окруженные развалинами и кучами свежего кирпича и цемента. Новые улицы, площади и переулки возникали среди хаоса старых строений. Мостовые были покрыты густым слоем жидкой глины, в котором тонули не только колеса кеба, но даже хвосты лошадей. Опустошение и запустение царили в этих полуразрушенных кварталах – тот ужасный дух незавершенности, который всегда сопутствует неоконченному строительству. Роберт потратил добрых сорок минут (по его собственным часам) или час с четвертью (по утверждению кебмена), мотаясь взад и вперед по практически необитаемому кварталу в поисках нужной улицы, мрачно разглядывая старые каминные трубы, черные и полуразвалившиеся, особенно ужасные на фоне новых стен, только что покрытых свежей штукатуркой, на которую еще не успела осесть сажа.

Обнаружив наконец то, что искал, мистер Одли выскочил из кеба, велев извозчику дожидаться его возвращения на углу, и направился на поиски нужной ему особы.

«Если бы я входил в число уважаемых королевских адвокатов, я бы на такое никогда не отважился, – думал он. – Да и время мое оценивалось бы тогда примерно по гинее за минуту; я бы сейчас был по горло занят каким-нибудь чрезвычайно важным делом – что-нибудь вроде «Хоггз против Боггза» – и сегодня мне предстояло бы выступать перед особой коллегией присяжных в Вестминстер-холле. Однако пока что у меня масса времени, и я могу позволить себе не спешить».

В доме под номером девять, который сообщил ему мистер Доусон, Роберт осведомился, не проживает ли здесь миссис Винсент. Служанка, открывшая ему дверь, никогда о такой не слыхала, однако, справившись у своей хозяйки, сообщила, что миссис Винсент действительно раньше проживала в этом доме, но съехала месяца за два до приезда нынешних его обитателей. «А моя миссус живет здесь уже целых пятнадцать месяцев», – добавила она.

– А вы не знаете, куда переехала миссис Винсент? – уныло спросил Роберт.

– Нет, сэр. Миссус говорит, что у леди что-то там случилось и она уехала совсем внезапно, не оставив никакого адреса, вроде как не хотела, чтоб кто из соседей об этом знал.

Мистер Одли понял, что снова попал в тупик. Если миссис Винсент уехала отсюда из-за денежных затруднений, она, несомненно, тщательно скрывает свое нынешнее местопребывание. Значит, у него мало надежд узнать ее новый адрес от кого-либо из окрестных торговцев; с другой стороны, однако, вполне возможно, что наиболее дотошные из ее кредиторов могли все же выяснить, где находится ее убежище.

Он оглянулся и тут же заметил поблизости бакалею, овощную лавку и магазин канцелярских принадлежностей – всего в нескольких шагах от перекрестка. Три почти пустых магазинчика, довольно приличного вида, с большими витринами, однако ныне выглядевшими весьма уныло.

Сперва Роберт отправился к бакалейщику, который гордо именовал себя «кондитером» и в подтверждение выставил в витрине несколько окаменевших бисквитов и глазированных тортов, укрытых от мух прозрачной зеленоватой газовой тканью.

«Она же должна была покупать хлеб, – думал Роберт, прогуливаясь перед лавкой. – И наверняка покупала его здесь – эта лавка ближе всего к ее дому. Что ж, попробуем начать с бакалейщика».

Бакалейщик стоял за прилавком, обсуждая какой-то счет с молодой женщиной, одетой с претензией на шик, но довольно убого. Он и головы не повернул в сторону Роберта Одли, пока не закончил свой спор. И только потом взглянул наконец на посетителя и осведомился, что тому угодно.

– Не знаете ли вы нынешнего адреса миссис Винсент, дамы, что жила в доме номер девять по Кресент-Виллаз примерно полтора года назад? – вежливо осведомился молодой барристер.

– Нет, не знаю, – ответил бакалейщик, наливаясь кровью и возвышая голос. – Больше того, мне очень жаль, что я его не знаю! Эта особа задолжала мне больше одиннадцати фунтов, а это для меня не пустяк. Ежели бы мне самому кто сказал, где она теперь проживает, так я бы тому очень даже признателен был!

Роберт пожал плечами и попрощался. Становилось ясно, что поиски этой дамы принесут куда больше хлопот, чем можно было ожидать. Вряд ли можно было рассчитывать и на адресную книгу: миссис Винсент, так насолившая своим кредиторам, вряд ли позволила бы им воспользоваться столь простым способом ее обнаружить.

«Если уж этот свирепый бакалейщик не может ее найти, то я-то как это сделаю?» – безнадежно думал Роберт.

Погруженный в мрачные раздумья, мистер Одли медленно брел к тому углу, где его ожидал кеб. Вдруг он услышал за спиной торопливые и легкие женские шаги. Он обернулся и оказался лицом к лицу с той самой женщиной в поношенной одежде, которая пыталась всучить бакалейщику поддельный счет.

– А, это вы, – пробормотал он. – Чем могу служить, мадам? Или миссис Винсент и вам тоже задолжала?

– Да, сэр, – отвечала женщина, изящно поклонившись, что вполне соответствовало ее поношенной, но довольно элегантной одежде. – Миссис Винсент действительно задолжала мне, но я не об этом, сэр… Я… Мне… Вы не скажете, сэр, какое у вас к ней дело… потому что… потому что…

– Вы что же, можете сообщить мне ее адрес, мадам? Если мы, разумеется, договоримся, так ведь? Вы ведь это хотели сказать?

Женщина заколебалась, подозрительно поглядывая на Роберта.

– Вы, случайно, не из… не из тех магазинов, что продают в рассрочку, сэр? – спросила она, внимательно изучив внешность барристера.

– Откуда, мадам? – в полном недоумении воскликнул тот.

– Ох, прошу прощения, сэр! – воскликнула она, видя, что совершила оплошность. – Я думала, что вы из этих… Ну, знаете… есть такие, кто собирает плату за товар, проданный в рассрочку… Такие ведь иногда тоже хорошо одеваются… Вот я и подумала… А миссис Винсент им тоже кучу денег задолжала…

Роберт положил руку ей на плечо.

– Милая моя, – сказал он. – Я совершенно ничего не желаю знать о делах миссис Винсент. И поскольку не имею ни малейшего понятия о магазинах, которые торгуют в рассрочку, то даже представить себе не могу, о чем идет речь – то ли о политическом заговоре, то ли о новом виде налогов. Лично мне миссис Винсент ничего не задолжала – в отличие от того ужасного бакалейщика. Я ее никогда в жизни даже не видел, однако мне необходимо увидеться с нею сегодня же и по очень простой причине: я хочу задать ей несколько вопросов об одной молодой даме, что некогда жила у нее в доме. Если вам известен теперешний адрес миссис Винсент и вы дадите мне его, то окажете мне огромную услугу.

Он достал бумажник, извлек из него свою визитную карточку и вручил женщине, которая принялась изучать ее с весьма озабоченным видом. Потом вновь заговорила:

– Вы говорите как настоящий джентльмен, сэр, и одеты вы хорошо. Вы простите меня, что я вроде бы вам сперва не поверила, но бедная миссис Винсент попала в весьма затруднительное положение, а доверилась только мне одной… Я портниха, сэр, и я для нее уже больше шести лет шью; хоть и платит она не слишком регулярно, но, понимаете, сэр, мне все-таки время от времени перепадают от нее кое-какие деньги, в счет ее долга; так что и я потихоньку перебиваюсь… Я, значит, могу вам довериться, сэр? Вы ведь меня не обманете, правда?

– Слово чести.

– Ну хорошо. – И портниха так понизила голос, словно мостовая у них под ногами или железные решетки на окнах домов имели уши. – Она живет на Пекэм-Гроув, дом называется «Акация». Я ей только вчера относила туда платье.

– Благодарю вас, – сказал Роберт, записывая адрес в свою книжку. – Весьма вам признателен. Можете вполне рассчитывать, что миссис Винсент не понесет ни малейшего ущерба от моего визита.

Он приподнял шляпу, поклонился портнихе и пошел к кебу.

«Ну что ж, – думал он, – бакалейщика мне, во всяком случае, удалось обскакать. Теперь пойдем дальше и узнаем следующий эпизод из жизни миледи!»

Путь из Бромптона до Пекэм-Гроув оказался очень долгим, и у Роберта Одли было предостаточно времени на размышления. Он думал о дядюшке, который сейчас лежит в своей комнате, слабый и больной. Он думал о прелестных синих глазах, которые с тревогой следят за тяжелым сном сэра Майкла; о мягких белых ручках, выполняющих каждое его желание, когда он просыпается; о красивом мелодичном голосе, успокаивающем и ободряющем его, помогающем преодолеть одиночество преклонных лет… Какая бы это могла быть приятная, ласкающая взор картина, если бы Роберт способен был смотреть на этих людей глазами ни о чем не подозревающего человека! Тогда он видел бы не больше, чем видят другие, и его мысли не забирались бы далее обычных размышлений, которые могут прийти на ум любому постороннему при виде этой пары. Но у него перед глазами будто всегда висело черное облако, застилавшее ему взор и словно улыбавшееся ему дьявольской усмешкой.

Пекэм-Гроув, видимо, довольно приятное местечко в летние месяцы, сейчас, в феврале, когда деревья обнажены, а маленькие садики перед домами выглядят заброшенными, казался удивительно унылым и мрачным. Коттедж под названием «Акация» в какой-то степени соответствовал своему веселому названию: фасад его был отделан лепниной, а у крыльца росли два высоких тополя. На воротах висела небольшая бронзовая табличка, утверждавшая, что дом именуется именно «Акация», а не «Тополя», например, чего было вполне достаточно дальнозоркому кучеру, который и высадил мистера Одли прямо у ворот.

Здесь, безусловно, проживала еще более бедная публика, чем на Кресент-Виллаз, а маленькая служанка, что вышла встретить мистера Одли, явно больше привыкла вести переговоры с кредиторами.

Она обычной скороговоркой пробормотала, что не знает, где сейчас хозяйка; но потом все же заявила, что ежели господин назовет свое имя и причину визита, то она попробует поискать миссис Винсент где-нибудь в доме.

Мистер Одли достал визитную карточку и написал на ней карандашом прямо под своим именем: «Мне нужны сведения о мисс Грэхем».

Потом он отправил служанку к хозяйке, а сам остался терпеливо ждать ответа.

Служанка вернулась минут через пять с ключом от ворот. Хозяйка-то, оказывается, дома, радостно заявила она Роберту, впуская его в прихожую, и с удовольствием примет молодого джентльмена.

Квадратная гостиная всем своим видом – украшениями, предметами мебели и прочим – неоспоримо свидетельствовала о той разновидности нищеты, которой безразличен даже минимальный комфорт и уют; случайный характер такого жилища виден всем и сразу. Обычный рабочий с фабрики, обставляя свою крошечную гостиную плетеными тростниковыми стульями, столиком-пембрук, украшая ее голландскими часами, небольшим настенным зеркалом, фаянсовыми пастушком и пастушкой, а также набором лакированных чайных подносов, умудряется добиться максимума уюта с помощью весьма ограниченных средств; однако многие знатные некогда дамы, вынужденные расстаться с прекрасной мебелью, покинуть богатый дом и перебраться в гораздо более скромное жилище, захватив с собой лишь жалкие остатки былой роскоши – выкупленные для них кем-нибудь из снисходительных друзей на аукционе, где за долги продавалось их имущество, – привносят в любое новое жилище дух опустошения и заброшенности, безвкусицу того отчаяния, которое не сравнимо ни с одним иным видом бедности.

Комната, которую сейчас обозревал Роберт Одли, была обставлена удивительно убого – видимо, только это и удалось спасти в той катастрофе, что нежданно постигла некогда благополучную владелицу школы на Кресент-Виллаз. Маленькое пианино, шифоньерка, слишком большая для столь тесной гостиной и гнетуще великолепная, однако с оторванными или поломанными золочеными литыми накладками; карточный столик на тоненьких ножках, выставленный на почетное место, – вот в основном и все. Да еще вытертый почти до основы брюссельский коврик в центре комнаты с орнаментом из роз и лилий на выцветшем зеленом поле. Вязаные занавески чуть затеняли окно, на котором висели проволочные корзины с какими-то жуткими растениями вроде кактусов, разросшихся так буйно, словно, не зная удержу, решили захватить здесь все пространство; их шипастые отростки, похожие на лапы гигантских пауков, выглядели просто пугающе.

Крытый зеленым сукном карточный столик украшали безвкусно изданные рождественские сборники и кое-какие другие книги, поставленные под прямым углом друг к другу; однако Роберт не стал исследовать литературные вкусы хозяйки, а уселся на один из весьма шатких стульев и принялся терпеливо дожидаться прихода миссис Винсент. Из соседней комнаты слышались голоса по меньшей мере полдюжины юных девиц и звуки фортепиано, на котором наигрывали разнообразные вариации на темы итальянских мелодий, причем несчастный инструмент был до крайности расстроен.

Роберту пришлось ждать примерно с четверть часа, после чего дверь наконец распахнулась, и в комнату вошла дама, одетая весьма недурно и с явными следами былой красоты на постаревшем лице.

– Мистер Одли, я полагаю? – произнесла она, царственным жестом разрешая Роберту снова сесть, и тоже села напротив него в мягкое кресло. – Извините, что заставила вас так долго ждать, но вы ведь понимаете, столько забот…

– Это я должен просить у вас прощения за внезапное вторжение, – вежливо отвечал Роберт. – Однако у меня есть на то серьезные причины, и, я надеюсь, вполне извинительные. Вы ведь помните ту даму, чье имя я написал на своей карточке?

– Несомненно.

– Могу ли я спросить, известно ли вам что-либо о ее жизни после того, как она покинула ваш дом?

– Очень немногое. По сути дела, почти ничего. Мисс Грэхем, насколько я знаю, получила место гувернантки в семействе одного врача, проживавшего в Эссексе. Именно я и рекомендовала ее этому джентльмену. С тех пор я о ней ничего не слышала.

– Но вы ведь с ней, наверное, переписывались? – с надеждой спросил Роберт.

– Нет.

Мистер Одли несколько минут молчал. Лицо его покрыли тучи мрачных раздумий.

– Простите, но у меня к вам еще один странный вопрос: не посылали ли вы мисс Грэхем телеграфного сообщения в начале сентября, извещая, что серьезно больны и желаете ее видеть?

Миссис Винсент улыбнулась.

– У меня просто не могло быть причин посылать подобное сообщение, – сказала она, – потому что я, слава Богу, никогда в жизни серьезно не болела.

Роберт Одли снова умолк и задумался, что-то записав в своей книжечке.

– Мадам, – заговорил он снова, – что вы скажете мне, если я попрошу вас ответить на некоторые вопросы о прошлом Люси Грэхем? Окажете ли вы мне такую любезность, не интересуясь мотивами моих расспросов?

– Безусловно, я вам отвечу, – сказала миссис Винсент. – Я не знаю ничего предосудительного в прошлом мисс Грэхем, и у меня нет оснований делать тайну из того немногого, что я о ней знаю.

– Тогда скажите мне, пожалуйста, когда именно эта молодая леди впервые появилась у вас в доме?

Миссис Винсент улыбнулась и качнула головой. У нее была очаровательная улыбка – улыбка женщины, которой часто восхищались и которая прекрасно об этом знала и в течение долгого времени ощущала свою силу, а теперь, увы, покорилась своей горькой судьбе.

– Меня о таких вещах спрашивать совершенно бесполезно, мистер Одли, – ответила она. – Я самое беспамятное существо в мире, я совершенно не помню дат, хотя прилагаю неимоверные усилия, чтобы внушить моим ученицам, как это важно для их будущего и успеха в жизни – помнить годы правления Вильгельма Завоевателя и тому подобную чушь. Нет, я совершенно не помню, когда Люси Грэхем появилась у меня впервые, хотя и знаю, что это было очень давно – в то лето я как раз приобрела шелковое платье персикового цвета. Надо спросить Тонкс, Тонкс всегда все знает.

Пока Роберт терялся в догадках, кто такой этот Тонкс – может быть, вовсе и не человек, а какой-нибудь дневник, – миссис Винсент позвонила в колокольчик и вызвала ту самую служанку, что впустила Роберта в дом.

– Попросите мисс Тонкс зайти ко мне, – сказала она. – Мне она очень нужна.

Менее чем через пять минут явилась и сама мисс Тонкс. Выглядела она так неприветливо и мрачно, словно только вошла с мороза и ледяной воздух затаился в складках ее шерстяного платья. Возраст ее определить было невозможно, она явно была из тех женщин, которые никогда не знали юности, но никогда и не постареют, а будут вечно сновать взад-вперед в том ограниченном жизненном пространстве, что было определено им судьбой, подобно автомату, приспособленному для обучения юных девиц.

– Тонкс, милочка, – обратилась к ней миссис Винсент без всяких церемоний, – этот джентльмен – родственник мисс Грэхем. Вы не помните, когда она появилась у нас на Кресент-Виллаз?

– 18 августа 1854 года, – отвечала мисс Тонкс. – Да, именно восемнадцатого, хотя вполне возможно, что и семнадцатого. Помнится, это был вторник.

– Спасибо, Тонкс, вы удивительно милы и совершенно незаменимы! – воскликнула миссис Винсент, улыбаясь. Видимо, как раз эти качества – способность быть незаменимой и оказывать различные неоценимые услуги – послужили причиной того, что мисс Тонкс не получала от своей работодательницы никакого вознаграждения в течение последних трех или четырех лет. Миссис Винсент, вероятно, просто воздерживалась от выдачи столь жалкого жалованья, ибо считала, что подобное вознаграждение ни в коей мере не соответствует заслугам сей замечательной особы.

– Вас интересуют еще какие-нибудь подробности такого рода, мистер Одли? – спросила миссис Винсент. – У Тонкс память гораздо лучше, чем у меня.

– Не могли бы вы припомнить, откуда мисс Грэхем явилась к вам? – спросил Роберт.

– Вряд ли нам это известно, – отвечала миссис Винсент. – Я смутно припоминаю, что мисс Грэхем как будто говорила о приморском городке, но вот о каком именно… Или, может быть, она и называла его, а я просто забыла?.. Тонкс, мисс Грэхем разве не говорила, откуда она приехала?

– О нет! – ответила мисс Тонкс, мрачно покачав головой. – Мисс Грэхем о таких вещах никогда не говорила, она слишком умна для этого. Уж она-то умеет хранить секреты. Она страшно скрытная, хоть и выглядит невинной как ребенок со своими кудряшками, – неожиданно язвительно закончила она.

– Вы, стало быть, считаете, что у нее были какие-то секреты? – с жадным любопытством спросил Роберт.

– Уверена, что были! – ответила мисс Тонкс все с тем же ледяным выражением лица. – Причем самые разные. Я бы ни за что не приняла на работу в школу такую особу, да еще совершенно без рекомендаций!

– У мисс Грэхем, стало быть, никаких рекомендаций не было? – удивленно спросил Роберт, оборачиваясь к миссис Винсент.

– Да, это так, – ответила та в некотором замешательстве. – Я не обратила на это особого внимания. Дело в том, что мисс Люси Грэхем была согласна на любое жалованье, так что о рекомендациях можно было и позабыть. Она сказала мне, что поссорилась с отцом и хочет пожить вдали от родных и знакомых. Она говорила также, что ей, несмотря на молодость, пришлось столько пережить, что теперь ей хочется лишь забыть о прошлом. Ну разве можно было после таких признаний требовать от нее рекомендательных писем? Ведь по ней сразу видно, что она настоящая леди. Вы же помните, Тонкс, что Люси Грэхем вела себя как настоящая леди, и с вашей стороны очень дурно упоминать о том, что я приняла ее на работу безо всяких рекомендаций!

– Когда люди заводят любимчиков, то сами напрашиваются на предательство! – веско возразила мисс Тонкс ледяным тоном старой наставницы и как будто вне всякой связи с предыдущим.

– Никогда она не входила в число моих любимчиков, Тонкс! А вам должно быть стыдно так ревновать! – с упреком воскликнула миссис Винсент. – И никогда я не говорила, что она такая же милая и совершенно незаменимая, как вы, моя дорогая. Вы же отлично знаете, что никогда!

– Да уж, конечно! – заявила в ответ мисс Тонкс все тем же ледяным тоном. – Вы действительно никогда не говорили, что она незаменимая. Еще бы! Она была у вас украшением! Этакая милочка, которую всегда можно показать посетителям, похвалиться, как замечательно она импровизирует на фортепиано и так далее!..

– Значит, вы ничего не знаете о прежней жизни мисс Грэхем? – спросил Роберт, вновь обращаясь к мисс Тонкс. Он уже догадался о бешеной ревности той по отношению к Люси Грэхем, эту ревность не смогло погасить даже время.

«Если этой особе известно хоть что-то предосудительное о прошлом леди Одли, она непременно выложит это мне, – думал он. – Причем с большой охотой!»

Но мисс Тонкс, по-видимому, ничего такого не знала. Она лишь подтвердила, что мисс Грэхем часто жаловалась на то, как жестоко с ней обошлась жизнь, на предательство самых близких ей людей, на то, что она вечно оказывалась жертвой обстоятельств и вечно испытывала незаслуженные страдания, в том числе по причине бедности и лишений. Более мисс Тонкс не сообщила ничего интересного, хотя и старалась припомнить все, что могла. И Роберт вскоре почувствовал, что исчерпал имеющиеся у нее сведения до дна.

– У меня остался всего один вопрос, – сказал он. – Не оставила ли мисс Грэхем, уезжая от вас, каких-либо своих книг или безделушек или чего-то в этом роде?

– Насколько я знаю, нет, – отвечала миссис Винсент.

– Оставила, оставила! – воскликнула мисс Тонкс. – Конечно, оставила! Целую коробку. Она наверху, в моей комнате. Хотите взглянуть? – обратилась она к Роберту.

– С вашего разрешения, я бы с удовольствием взглянул, – отвечал он. – Я был бы вам очень признателен.

– Сейчас я ее принесу, – сказала мисс Тонкс. – Она небольшая. – И выбежала из гостиной, прежде чем Роберт успел произнести какие-либо слова благодарности.

«Как же все-таки безжалостны женщины по отношению друг к другу! – думал он, пока учительница ходила наверх. – Вот эта ведь явно чувствует, что за моими вопросами скрывается опасность, угрожающая ее бывшей знакомой, и радуется этому. И готова на все, чтобы помочь мне. Ах, как ужасен этот мир и как страшно осложняют нашу жизнь женщины! Хелен Молдон, леди Одли, Клара Толбойз, а теперь еще и мисс Тонкс – вот вам и прелестные представительницы женской половины человечества!»

Пока молодой барристер продолжал размышлять о порочных склонностях женского пола, мисс Тонкс успела вернуться. Она принесла старую ободранную шляпную коробку, оклеенную бумагой, содержимое которой и предоставила на обозрение мистера Одли.

Роберт опустился на колени, чтобы получше рассмотреть различные железнодорожные ярлычки и наклейки, которыми со всех сторон была обляпана коробка. Мисс Грэхем явно немало попутешествовала по самым разным краям. Многие ярлыки были почти совсем разорваны, но некоторые еще держались; на одном из них – желтом клочке бумаги – Роберт заметил буквы «Тури…».

«Э, да она побывала в Италии, – подумал он. – Это первые буквы слова «Турин», и ярлык явно иностранного происхождения».

Единственной целой наклейкой на коробке была та, на которой значилось имя мисс Грэхем. Рассмотрев ее более внимательно, мистер Одли заметил, что она наклеена на другую.

– Вы не могли бы принести мне немного воды и губку? – попросил он. – Я хотел бы снять эту верхнюю наклейку. Поверьте, это очень важно!

Мисс Тонкс тут же выскочила из комнаты и вскоре вернулась, неся тазик с водой и губку.

– Может, вам помочь? – спросила она.

– Нет, спасибо, – холодно отвечал Роберт. – Я и сам сумею справиться.

Он тщательно смочил верхнюю наклейку, несколько раз проведя по ней влажной губкой; сначала ему удалось отделить лишь ее края, а затем, после двух-трех осторожных попыток, она отклеилась целиком, открыв некий адрес.

Мисс Тонкс никак не удавалось прочесть его из-за плеча Роберта, хотя она проявила недюжинную сноровку, пытаясь это сделать.

Мистер Одли тем временем повторил всю операцию и в итоге отделил и эту наклейку, осторожно спрятав ее между чистыми страничками своей записной книжки.

– Я не смею больше отнимать у вас время, мадам, – поклонился он миссис Винсент. – Я вам чрезвычайно признателен за вашу любезную помощь. Желаю вам обеим всего наилучшего. – И Роберт распрощался с обеими дамами.

Миссис Винсент улыбнулась ему в ответ, бормоча какие-то приличествующие случаю банальности насчет удовольствия принимать столь воспитанных молодых джентльменов, однако мисс Тонкс, значительно более наблюдательная, молча уставилась прямо в побледневшее вдруг лицо молодого человека.

Роберт медленно шел прочь от виллы «Акация», погруженный в горькие думы.

«Если то, что я нынче обнаружил, даже и не будет принято судом присяжных в качестве достойной внимания улики, – размышлял он, – все равно этого более чем достаточно, чтобы мой дорогой дядя понял, что женился на бесчестной интриганке!»